Великая русская революция, 1905–1921

В другом рассказе Гедали в субботу привел рассказчика в дом хасидского рабби, сидевшего у стола в каменной, «как морг», комнате. Рабби окружили «бесноватые» и «лжецы». В углу молились «плечистые евреи, похожие на рыбаков и на апостолов». У стены стоял юноша «с лицом Спинозы, с могущественным лбом Спинозы, с чахлым лицом монахини. Он курил и вздрагивал, как беглец, приведенный в тюрьму после погони». Рассказчик узнал, что это был сын рабби Илья, «проклятый сын, последний сын, непокорный сын». Рассказчик с радостью вернулся из этого мира, подобного смерти, в свой революционный дом на колесах – там, «в агитпоезде 1-й Конной армии меня ждало сияние сотен огней, волшебный блеск радиостанции, упорный бег машин в типографии и недописанная статья в газету „Красный кавалерист“»[593].

Спустя несколько месяцев рассказчик вновь встретил сына рабби. В дневниковой записи, сделанной 12 сентября 1920 г., накануне праздника Рош ха-Шана, Бабель описывал паническое отступление: когда их поезд отходит от станции, «раненые с искаженными лицами скачут к нам в вагон, политработник, задыхающийся, у которого упали штаны, еврей с тонким просвечивающим лицом». В рассказе этим политработником был сын рабби. Когда на отходивший поезд пыталось вскочить «тифозное мужичье», рассказчик, у которого кончилась картошка, чтобы отбиваться от толпы, швырнул в нее пачку листовок Троцкого: «Но только один из них протянул за листовкой грязную безжизненную руку. И я узнал Илью, сына житомирского рабби… принца, потерявшего штаны, переломанного надвое солдатской котомкой». Рассказчик втащил его в вагон и узнал, что тот – коммунист. Более того, он уже состоял в партии, когда они впервые встретились в доме, похожем на морг, но Илья не решался покидать мать. Он попал в красноармейскую часть, которой не хватало оружия, и там его настигла катастрофа, которая и привела его в этот поезд. Собирая вещи Ильи, выпавшие из его котомки, рассказчик обратил внимание на «мандаты агитатора и памятки еврейского поэта. Портреты Ленина и Маймонида лежали рядом. Узловатое железо ленинского черепа и тусклый шелк портретов Маймонида. Прядь женских волос была заложена в книжку постановлений шестого съезда партии». И пока юноша умирал, «печальным и скупым дождем падали они на меня – страницы „Песни песней“ и револьверные патроны. Печальный дождь заката обмыл пыль с моих волос». Сын рабби умер, «и я, едва вмещающий в древнем теле бури моего воображения, – я принял последний вздох моего брата»[594].

Бабель, несомненно, был одной крови с этим коммунистом-евреем, поэтом-агитатором и проповедником стали и шелка. Насилие и смерть, занимавшие ключевое место в размышлениях Бабеля, были неотделимы от революционной жизни и от вопроса о том, каким может быть еврей. Активистов – от сионистов до социалистов и таких сомневающихся революционеров, как Бабель, – приводил в отчаяние тип слабого, раболепного и пассивного еврея, ассоциирующийся с местечком, точно так же, как Бехбуди осуждал нравственную и интеллектуальную отсталость традиционного исламского мира, а Винниченко отвергал Украину, не преодолевшую ценности, сложившиеся в ситуации имперского угнетения. В своих произведениях, посвященных Гражданской войне, Бабель противопоставлял еврейскую хрупкость и деградацию возмужалости и плодородию русских, украинцев, казаков и поляков. Например, оскорбленный и морально уязвленный казак жаждал кровавой мести. Напротив, оскорбленный и уязвленный еврей был способен лишь сетовать, говорить и писать[595]. Но Бабель отрицал эту простую дихотомию в попытках найти альтернативный, более жизнеспособный еврейский тип. Такие сионисты, как Жаботинский, служили примером возмужалых евреев – героев сражений и физического труда. Бабелевский «Лютов» предлагал свой, большевистский вариант: очкастого еврея в седле, мчащегося с казаками в бой, рассказывающего старым евреям-философам наподобие Гедали, что революцию «кушают с порохом» и «приправляют лучшей кровью», и приветствующего жизнеутверждающее настоящее с его поездами, электричеством и революцией.