Великая русская революция, 1905–1921

Либералы и умеренные социалисты относились к этому совершенно по-иному. Самая влиятельная либеральная газета «Речь» в первый день советской власти осудила большевистскую революцию как государственный переворот и увидела в ней не столько важный поворотный пункт в истории, сколько еще одно «потрясение» в ряду выпавших на долю России страданий и бедствий, «новый этап крестного пути» (традиционная метафора, служащая отсылкой к страданиям Христа по пути на Голгофу)[227]. Популярная леволиберальная газета «Современное слово» тогда же, 26 октября, заявила, что этот «переворот – не этап на пути в царство свободы и социализма, а прыжок в бездну, неизмеримую и темную». В том же духе высказывались и социалисты-небольшевики. Народническая газета «Народное слово» предсказывала лишь «новый этап на тернистом пути» России, «сопряженный с новыми муками и испытаниями»[228]. Аналогичным образом в последний день перед тем, как газета Петроградского совета «Известия» перешла под контроль большевиков, ее редакторы объявили, что «это не есть переход власти к Советам, а захват власти одной партией – большевиками», и предсказывали, что их попытка править Россией в одиночку, без поддержки других партий, влечет за собой угрозу «кровопролитной гражданской войны», которую будут сопровождать «кровь и погромы»[229].

В Москве «Ежедневной газете-копейке» наследовала «Газета для всех» – независимое левоцентристское издание для «простых обывателей». После Октября ее редакторы по-прежнему утверждали, что их газета издается для простых горожан и защищает их интересы, особенно от богатых и власть имущих. Советское правительство терпело ее до июня 1918 г., когда она, как и многие другие газеты, была закрыта – в том числе за распространение «ложных слухов»[230]. Ее редакторы разделяли широко распространенное убеждение в том, что лишь социалистическое правительство, представляющее все левые силы, спасет Россию от катастрофы, и потому сразу же прониклись недоверием к новому большевистскому правительству. Они выказывали обеспокоенность тем, что большевистская власть поведет Россию не вперед, к новому историческому этапу, а назад, в глубины хаоса, насилия и варварства. Уличные сражения, начавшиеся в Москве и других городах сразу же после провозглашения советской власти, дали колумнистам газеты повод осудить большевистскую революцию как «братоубийственную бойню» и источник «полного разрушения»[231], а также обвинить большевиков в том, что они спровоцировали простой народ «лживыми» и «пустыми» обещаниями, тем самым выпустив на волю кровавые и жестокие «инстинкты» [232].

В последующие месяцы колумнисты «Газеты для всех» выражали все большее разочарование плодами революции: пустыми посулами, жестокостью, насилием, беспорядками, голодом, смертью и «гражданской войной». П. Борчевский, с которым мы уже встречались раньше как с ведущим колумнистом и «Ежедневной газеты-копейки», и «Газеты для всех» (его статьи обычно публиковались на почетном месте – в левой колонке на первой полосе), встретил новый 1918 год сомнениями в том, что он принесет желанное «новое счастье». Он предлагал читателям свою собственную краткую историю революции. «Старый 1917 год» был годом «катастроф и разочарований». Вообще говоря, «тяжесть мрачнейшей реакции» поначалу отступила, и на смену ей пришла «светлая радость первых дней свободы». Но затем последовали политические конфликты, насилие, трения и не в последнюю очередь «речи, речи, речи…». Все это сменилось Октябрьским переворотом. В какой-то степени он был полезным, потому что «бездарные правители» в результате оказались «в крепости». Но затем началось самое ужасное. Кровь льется потоком. Москва горит и содрогается от орудийных снарядов. Из моря крови рождается новая власть. В руках у нее – штык и пушка… Мира нет, хлеба нет, свободы нет… денег нет, работы нет… Есть только один позор и междоусобная бойня. В этом состоянии мы находимся и сейчас. Конца ему не видно. Уже растут и ширятся слухи о новом позоре, и новых сражениях, и новом горе. Не видно конца бедствиям. Впереди – рабство, голод, кровь, отчаяние… Где уж тут говорить о „новом счастьи“»[233].