Велижское дело. Ритуальное убийство в одном русском городе

Дознавателям же конфискованные записки служили дополнительным доказательством того, что евреи все-таки замешаны в ритуальном убийстве. Специалисты по языку – в основном выкресты на службе у государства – отмечали, что евреи вставляют в текст особые зашифрованные еврейские слова, в результате чего понять его истинный смысл крайне сложно[217]. Страхов был убежден в том, что евреи манипулируют следствием и пересылают друзьям и родным тайные сообщения, чтобы подготовить их на тот случай, если и их вызовут на допрос. Как еще было объяснить то, что евреи, несмотря на все трудности, так отчаянно старались связаться с волей[218]? Чтобы обнажить всю глубину заговора, дознаватели демонстрировали эти записки подследственным, однако те быстро раскусили их тактику. Хаим Хрупин признал, что писал жене, чтобы та ехала в столицу и подала жалобу императору. «Все вы лжецы, – восклицал он. – Вы нарушаете закон. Я все расскажу государю». Итка Цетлина заверяла дознавателей, что понятия не имеет о смысле этих записок, поскольку не помнит, как она их писала. Другой подследственный заявил, что, возможно, это и его записки, но точно он вспомнить не может. Он вышел из себя: «Бейте меня, прибейте меня, это будет лучше, я этого хочу; что это такое будет, что все Члены Комиссии действуют беззаконно. <…> Мы хотим доказывать правду, а от нас ничего не принимают; нам здесь никакой нет защиты»[219].

Удивительно, что, несмотря на суровые условия заточения, столь многие евреи твердо стояли на своем, хотя, понятное дело, и не все. Некоторым казалось, что если они скажут дознавателям то, что те хотят услышать, то смогут рассчитывать на снисхождение. Например, Ицко Нахимовский, отсидев в заточении почти два года, в конце концов сломался и пообещал открыть правду. В течение десяти – двенадцати лет (точно он вспомнить не мог) Ицко снимал две комнаты у Шмерки Берлина, держал там небольшой шинок, торговал овсом и сеном. Ицко сообщил Страхову, что все, что ему осталось, – это его память и способность говорить: «Память его будет помнить, язык будет говорить, душа его доказывать правду насчет его обиды, насчет мучения, насчет всего дела, хотя дело до него не касается, только он может ратовать (спасать) людей, а человек дорог Богу». Нахимовский так и не объяснил, что он имеет в виду. Месяц проходил за месяцем, и у Ицко, сидевшего в одиночке, все чаще случались от нервов припадки ярости. Он пугался самых незначительных вещей. Единственное утешение он находил в том, чтобы смотреть в крохотное окошко своей камеры на людей, ходивших по рыночной площади. Потом Страхов неожиданно перевел Ицко в камеру, которая выходила окнами во двор. Состояние Ицко тут же ухудшилось. Он все отчетливее осознавал безысходность положения и в итоге решился на побег. Дождался, когда все отвернулись, выскочил через ворота на Ильинскую улицу, во весь голос крича, что не в состоянии больше сидеть взаперти и покончит с собой. Ему удалось добежать до Ильинской церкви, там его перехватил охранник и отвел обратно в камеру[220].

Весной 1823 года Нота Прудков ездил по делам в Ригу – покупать пиленый лес. Когда в июне или июле он вернулся, весь город так и гудел от страшных слухов. Прудкова арестовали 4 февраля 1828 года. Стоя перед дознавателями и дрожа от страха, он никак не мог понять, за что Страхов мучает его, безграмотного бедняка, когда столько «богатых» евреев остаются на свободе. Прудков считал, что лучший способ вернуть себе свободу – полное чистосердечное признание. Хотя он и не был согласен со всеми утверждениями Терентьевой, он показал, что небольшая группа «богатых» евреев действительно совершила упомянутый ритуал. Он не знал, резали они или кололи тело, не знал, почему именно они это сделали. Возможно, по религиозным причинам, но даже если это и так, Прудков заверил дознавателей, что только самые богатые и образованные евреи общины знают все эти сложные обряды[221].

Поскольку признаниям его никто не внял, Прудков решил попробовать иную тактику Ясно ему было одно: он не в состоянии больше находиться в одиночном заключении. Он дождался, пока все уснут, голыми руками вскрыл деревянный пол, вытащил из-под кровати палку, которую приберег на такой случай, и прорыл под стеной дома подкоп. Выбравшись наружу, он тут же направился на набережную и булыжником раздробил ножные кандалы на мелкие кусочки. Похоже, далеко он не ушел. Уже на следующий день один из охранников обнаружил его в доме у соседа. Прудков пояснил, что сбежал, чтобы креститься – он якобы давно уже намеревался так поступить; следователи не вняли и этому оправданию[222].