Велижское дело. Ритуальное убийство в одном русском городе

Самым сенсационным стало признание Фратки Девирц. Ее арестовали 11 июля 1827 года, почти через пять месяцев после ее мужа, аптекаря Орлика. Поначалу Фратка отрицала все предъявленные ей обвинения. Едва войдя в комнату для допросов, она закричала, что ничего не знает про убийство и не знает этих попрошаек. Так неужели дознаватели верят их россказням? Фратка сделала круг по комнате, крича во весь голос, что пусть уж ее лучше выпорют кнутом, чем заставляют отвечать на новые вопросы. Держалась Фратка вызывающе и намеревалась говорить все, что думает[223].

Однако одиночное заключение быстро сделало свое дело. 22 августа 1827 года Фратка попросилась в отхожее место и, когда все отвернулись, решила сбежать. Она перелезла через забор и добралась до соседского двора; тут ее задержал какой-то солдат. В попытке объяснить странное поведение матери Рива Катеонова отметила, что у Фратки слабые нервы и она склонна к обморокам. А оттого, что Фратку держат в темном неотапливаемом помещении, состояние ее только ухудшилось, продолжала Рива. Рива просила, чтобы ей позволили передать матери свечу – та бы немного приободрилась, – но ей было отказано[224]. Шли дни, Фратка все отчетливее осознавала безысходность положения. Она предприняла еще одну попытку побега, а когда и она не удалась, потребовала встречи с дознавателями. Один из караульных отметил, подойдя к ее двери, что Фратка в невменяемом состоянии: она кругами ходила по комнате, беспорядочно размахивала руками и непристойно ругалась[225].

В своих шокирующих показаниях Фратка открыла ключевые подробности убийства по сговору. В один прекрасный день, гуляя по двору, она столкнулась с Руманом Нахимовским, горбатым синагогальным служкой. К ее изумлению, Руман прошептал ей в ухо, что слухи, которые гуляют по городу, – правда, он лично был свидетелем убийства. Руман якобы видел, как весь клан Берлиных, Евзик и Ханна Цетлины и многие другие евреи по очереди кололи мальчика ножом. А когда тот испустил дух, Евзик спрятал тело под кафтаном и куда-то поспешно унес. Фратка хотела услышать подробности, но Руман испугался, что их разговор услышит какой-нибудь военный, притом что они говорили на идиш. В другой раз Руман рассказал ей еще одну странную историю, подтверждавшую одновременно и демонические, и целительные свойства христианской крови. Пока евреи по очереди кололи мальчика ножом, дочь и зять Славы, Ланка и Янкель Гирш, от страха лишились чувств. Все евреи страшно испугались. Славу особенно беспокоило то, что ее дочь и зять могут раскрыть властям все страшные подробности. Тогда она обмакнула указательный палец в кровь мальчика и потерла обоим голую грудь. Ланка и Янкель громко расчихались, а вскоре после этого потеряли сознание и умерли. Руман объяснил ей, что Слава собиралась с помощью крови лечить мужа от чахотки, но как именно и когда – она не знала[226].

Фратка понимала, что Руман станет все отрицать. Евреям строжайше запрещено хулить имя Господа, и никто, уж тем более такой набожный и почтенный еврей, как Руман, не признается, что стал свидетелем ритуального убийства. Фратка предупредила дознавателей: если кагал узнает о ее признаниях, на нее немедленно наложат херем — то есть изгонят из еврейской общины и запретят покупать кошерное мясо. Фратка особо настаивала, что все полученные от нее сведения надлежит держать в тайне. По ходу очной ставки она не только напомнила Руману о том, что именно он ей прошептал, но добавила еще одну важнейшую подробность: что нож и бритва, которыми евреи умертвили и обрезали мальчика, находятся у еврея по имени Гирш, проживающего на окраине города. Фратка умоляла следователей увезти Румана куда-нибудь подальше, потому что, если его отпустят, в еврейской общине тут же заподозрят, что это она на всех донесла. А тогда – в этом Фратка не сомневалась – поступят с ней даже хуже, чем с мешу-медом (выкрестом): человеком, которого изгоняют из общины за то, что он предал еврейскую веру. Фратке с детьми придется где-нибудь скрываться или вовсе покончить с собой[227].