Велижское дело. Ритуальное убийство в одном русском городе

Хотя Велижское дело и не приняло подобных масштабов, давление с целью вынесения обвинительного приговора вызвало к жизни динамические процессы, в которые постепенно втягивался все более и более широкий круг лиц. Связывая прошлое с настоящим, слухи – с реальными историческими событиями, Терентьева, Максимова и Козловская выступили против людей, которым реально было что терять в ходе противостояния, грозившего изменить всю иерархию городка. При отсутствии прочной социальной базы – иными словами, активной поддержки жителей-христиан – обвинительницам вряд ли удалось бы навредить столь многим людям, пользовавшимся уважением и обладавшим авторитетом. И в этом смысле течение дела совпадало с шаблонами, наблюдавшимися и в других местах. Но если, например, в ходе охоты на ведьм, случившейся в XVII веке в американском Салеме, штат Массачусетс, определенные лица оставались неприкосновенными, то в Велиже под удар были поставлены абсолютно все евреи [Boyer, Nissenbaum 1974: 52, 146–147, 188].

7. Границы закона

Чтобы завершить следствие, комиссия должна была установить с полной уверенностью, что евреи спланировали и осуществили убийство по сговору. Для этого следователям было необходимо вырвать у них чистосердечное признание: а именно что они виновны и подтверждают все ужасные подробности. В эпоху раннего Нового времени в распоряжении органов правопорядка был достаточно широкий ассортимент методов, чтобы установить, что именно произошло по ходу преступления: они имели право связывать обвиняемым руки, прикладывать раскаленные щипцы к подошвам, вздергивать на дыбу, заковывать в колодки, ломать кости ног, сдавливая их металлическими скобами, лишать сна, обливать холодной водой, бить кнутом. Дыба была наиболее действенным способом заставить человека заговорить. Обвиняемому связывали руки за спиной, прикрепляли их к веревке; веревку перекидывали через перекладину, вздергивали пытаемого вверх, ненадолго опускали, потом вздергивали снова [Peters 1999: 68]. Все эти приемы использовались для того, чтобы заставить злодеев выдать свои гнусные тайны, сообщить дополнительные сведения, подтвердить свое признание.

В России, как это ни удивительно, придерживались, скажем так, основных принципов конфуцианского правосудия: пытки применялись редко и избирательно [Brook, Bourgon, Blue 2008: 9, 46–48]. Отличие от китайской системы состояло в том, что российское правительство не санкционировало применение болевых техник лишь для того, чтобы причинить обвиняемому страдания. В России раннего Нового времени судебные пытки применялись только с целью перепроверки истинности признания и имен сообщников. Суды Московии всеми силами пытались ограничить применение неупорядоченных пыток, четко указывая, как и в каком количестве можно причинять боль в каждом конкретном случае [Kivelson 2013: 206–208]. По сути, пытки оставались в уголовном праве процедурой исключительной, применявшейся только к ведьмам, раскольникам, шпионам и участникам городских бунтов. За такие преступления, случавшиеся достаточно редко, виновных наказывали прилюдно: били кнутом, клеймили, отсекали головы топором или мечом, колесовали [Kollmann 2012: 134–135].

В XVIII веке российское правительство ввело новые ограничения в отношении санкционированного государством насилия: теперь пытки подследственных и смертная казнь могли применяться только к совершившим особо тяжкие преступления, такие как преднамеренное убийство [Kollmann 2012: 258–279, 421–423][309]. Поскольку логика жестоких телесных наказаний обросла новыми ограничениями, Россия – в сравнении с другими странами Европы и Китаем – оказалась в числе первых, кто стал отказываться от физической жестокости. 27 сентября 1801 года Александр I официально запретил использование пыток:

…чтоб нигде ни под каким видом ни в вышних, ни в нижних Правительствах и Судах никто не дерзал ни делать, ни допущать, ни исполнять никаких истязаний под страхом неминуемого и строгого наказания, чтоб Присутственные места… в основание своих суждений и приговоров полагали личное обвиняемых перед Судом сознание, что в течение следствия не были они подвержены каким-либо пристрастным допросам [ПСЗ 20 022].