Велижское дело. Ритуальное убийство в одном русском городе

Успешное завершение расследования должно было принести Страхову ощутимые выгоды. Как минимум коллежского советника ждало продвижение по службе и заметная прибавка к жалованью. Возможно, его бы даже назначили на какой-то административный пост, что позволило бы ему подняться в Табели о рангах. Действительно, служебное рвение было для российского чиновничества действенным способом продвижения по карьерной лестнице. Однако истолковывать рвение Страхова только честолюбивыми мечтами несправедливо. Вера в дьявольские ритуальные практики все еще была очень сильна в самых разных слоях общества, в том числе среди судей, городских чиновников и градоначальников, управлявших машиной правосудия как в губернском мире, так и за его пределами. В Российской империи, равно как и в других частях мира в иные времена, различия между просвещенными скептиками и теми, кто верил в существование потусторонних демонических сил, всегда оставались размытыми. То, что срабатывало в случае охоты на ведьм, применимо и к кровавым наветам: нерешительность в принятии процессуальных решений достаточно часто сосуществовала с верой в реальность преступления [Levack 1999: 7].

Документальные свидетельства подтверждают: Страхов был убежден в том, что еврейские ритуальные убийства – реальный факт. В первые же месяцы дознания чиновник обозначил некоторые тому причины в письме Н. Н. Хованскому. Сперва он поставил под сомнение тот факт, что ни один из кровавых наветов не выдержал проверки правосудием, хотя расследуются подобные случаи достаточно часто. Страхов был убежден, что евреи с особым хитроумием заметают следы и находят крайне изобретательные способы скрыть свои злодеяния. То, что обвинения звучат лишь в местах, где у евреев есть официальное право жительства, красноречиво доказывает, что они по-прежнему отправляют свои демонические обряды. Не случайно в тех губерниях, где проживание евреев запрещено, не было выдвинуто ни единого обвинения. Почему люди решаются на подобные преступления? Самые распространенные объяснения всякого преступного деяния – неприязнь, тяжелое положение и материальная выгода. Однако ни один из этих мотивов не применим к расследованию данного дела. Тщательно осмыслив факты, Страхов пришел к выводу, что убийство Федора – не обычное преступление: ребенок никому не мог причинить вреда. Более того, кому может быть на руку убийство невинного младенца? Но даже если представить себе, что кто-то собирался извлечь из этого выгоду, – мальчика убили бы одним ударом по голове, не было бы ритуального убийства, факт которого был доказан экспертизой[316].

Оценивая работу комиссии в целом, Страхов не мог не радоваться успехам. Что до странных претензий к нему лично, ни одна не выдержала бы законного рассмотрения. К осени 1828 года комиссией было собрано внушительное досье: отчет судмедэксперта, множество признательных показаний, пропитанный кровью лоскут, два ножа, кусочек крайней плоти, вспомогательные научные материалы, в которых указывались весомые теологические обоснования и историческая подоплека ритуальных убийств. Расследование дошло до последней, критической стадии, и все указывало на то, что разрешение всех противоречий и складывание общей мозаики преступления – всего лишь вопрос времени.

Впечатляющий список высокоумных обвинительных трудов помог Страхову и его подчиненным рационализировать убийство. Эти ученые трактаты, основанные на множестве печатных и устных заявлений специалистов, служили текстуальным подтверждением того, что ритуальное убийство является фактом действительности. К концу XVIII века в старой Польше было опубликовано не менее 76 книг и брошюр на эту тему. В печатных трудах содержались пространные описания прошлых дел, и они играли существенную роль в преследовании евреев. Подробные цитаты из Талмуда и других священных книг – как правило, их подготавливали выкресты или отпавшие от еврейской общины, владевшие древнееврейским, – служили подтверждениями обвинений [Maciejko 2011: 94, 96].