Верный слуга Алексея Михайловича. Две жизни Симеона Полоцкого

Поляки, как водится, прибрав к рукам град на Двине, стали выявлять тех, кто тянулся к России и был некогда осыпан милостями московского государя. Настоятель Богоявленского монастыря Игнатий (Иевлиевич), без сомнения, входил в это число. Прочтем его послание к Павлу, митрополиту Сарскому и Подонскому: «Аще бо где яко в Полотском граде искупует время наше благочестие, жительствующее посреде врагов униатов и римлян окрест обошедших, не имея ньше, разорения ради конечного всех людей православных, ни откуду… помощи». Расправа, словно дамоклов меч, постоянно висела над братчиками. В «Плачевной молитве к Пресвятой Богородице от бывших в напасти» Симеон без остатка излил горечь:

Се туга и скорбь толико стужает,Даже в надежде дух изнемогает…

«Молитва во скорби сущего и клевету терпящего» лишь подтверждает реальные опасения монаха Симеона за свою жизнь. «Но сердце мое в Тебе Боже уповает», — завершает он свои вирши.

Однако сложа руки Симеон не сидел, памятуя о поговорке: на Бога надейся, а сам не плошай. Вспомним, что основатель Киевских Афин Петр Могила ввел правило рекомендации. Симеон Полоцкий это правило усвоил прочно. Каким образом его послания о поддержке дошли до адресатов: митрополита Газского Паисия Лигарида, который проживал в Москве, и епископа Новгородского Лазаря (Барановича), который некоторое время учительствовал в Киеве, остается только строить предположения.

16 августа 1664 года епископ Лазарь (Баранович) пишет Паисию Лигариду и прилагает к письму книгу иезуита Боймы «Об исхождении Святого Духа и о первенстве папы» с просьбой написать отзыв. В письме, между прочим, имелись и такие строчки: «Прошу сообщить книгу достопочтенному отцу Симеону Ситняновичу Петровскому, знаменитому брату моему, известному ученостью своею: пусть испытает на ней силу ума своего и окажет услугу святой церкви, пользуясь помощью твоей святыни».

Итак, время прибытия Симеона Полоцкого в Москву установлено — это год 1664-й.

ГЛАВА VII.

НИКОНОВО ДЕЛО

Ликуй, радуйся, церкви россыйска, бо тобе

Ангел от Бога даный, чует в каждой добе.

Не спит Никон святейшы, леч отверсты очы

На вси страны мает як во дне, так в ночы,

Бы волк хытры не шкодил…

Симеон Полоцкий

Ученые мужи, изрядно поднаторевшие в литературных изысканиях, окрестили годы, которые воочию доказали неистребимую тягу человека к творчеству, «досимеоновой эпохой». Духовенство и миряне, царевы слуги и монахи пробовали свои силы в сочинительстве виршей, и, надо сказать, небезуспешно. На свет Божий явился особый род поэтических подношений «на случай»: к тезоименитству, рождению любезных чад, утешительных, на уход из земной жизни и даже челобитных.

Порой в стихах страдала рифма, они грешили витиеватостью и архаизмами, но шли от сердца и были преисполнены желания доказать величие слова русского. Образованные люди того времени, «служивые по отечеству», не имевшие ни всемогущего родства, ни связей, отвоевывали умом и терпением какую-либо из бюрократических ступенек в приказах и, сами того не ведая, породили термин «приказная поэтическая школа».

Через толщу веков до нас дошли творения типографского справщика Савватия, называвшего себя чернецом, однако «всегда зрише государскую зрелость» и изрядно преуспевшего в «любомудрых словесах» и сочинительстве акростихов. Бок о бок с ним возделывал поэтическую почву Михаил Злобин, житейская поэзия которого была рассчитана на покровительство власть предержащих. «Челом бил» рифмованными слезливыми прошениями Петр Самсонов, плодовитости которого можно было подивиться, а в его некоторых стихах мы находим робкие нотки философских размышлений. Михаил Рогов слыл в Москве не только собирателем книг и любителем чтения, но и автором неравносложных виршей, которые вошли в «Кириллову книгу». В этом же ряду мы находим имя Стефана Горчака, который основательно упражнялся в сочинении эпистолий. Под его признанием мог подписаться любой из записных поэтов приказной школы:

Бог свидетель, не забытая ради писанеец к тебе не посылаем,Но излишнего ради недовольства упражняться укосневаем.

Не затерялись в «досимеоновой эпохе» и поэтическом мире столичные аристократы С.И. Шаховской, М.Ю. Татищев и А.С. Романчуков. Весьма примечательно, что, глаголя свои вирши в царевых палатах и дворцах московской знати, они водили знакомство и с кружком приказных сочинителей. В «духовном» или «любовном» союзе, как иногда называли себя доморощенные пииты, царила уважительная атмосфера и совершенно отсутствовала боязнь быть осмеянным или непонятым.