Вячеслав Молотов. От революции до Перестройки.

Во время пребывания в Нью-Йорке Молотов посетил имение покойного Рузвельта. Новиков вспоминал об этом визите: «Мы привезли с собой цветы и в почтительном молчании возложили их к подножию монумента, воздвигнутого вблизи могилы – посреди лужайки, обрамленной живой изгородью из кустарника. Монументом служила массивная полированная плита из белого мрамора без каких-либо декоративных ухищрений. Она покоилась на белом же мраморном постаменте, едва приподнятом над землей. Во время этой непритязательной церемонии нас сопровождала бывшая хозяйка дома. Затем она повела нас в увитый плющом двухэтажный особняк с портиком из четырех колонн. Мы обошли внутренние покои, оставленные в том виде, в каком они были при жизни президента. В расположенной по соседству с особняком пристройке – рабочем кабинете, являвшемся также и библиотекой, – нас ждал личный друг президента Рузвельта Генри Моргентау. По его мнению, главным камнем преткновения на пути к единству и сотрудничеству трех великих держав антигитлеровской коалиции являлась атомная бомба, которую необходимо объявить вне закона»[1023]. Вероятно, Моргентау не случайно повторил мысль из выступления Молотова, дав понять, что в США сохраняют влияние сторонники рузвельтовской политики сближения с СССР. Молотов наверняка ностальгически вспоминал их знакомство с Рузвельтом после драматичного перелета 1942 года, великие встречи в Тегеране и Ялте…

В очередную годовщину Октябрьской революции Молотов приехал к Трумэну в Вашингтон. Разговор с ним оказался довольно бессодержательным – уже не было той атмосферы товарищества в общей борьбе, которая, несмотря на все разногласия, чувствовалась в отношениях с Рузвельтом. Несмотря на общие уверения в приверженности делу мира, советское руководство и американскую администрацию разделяло набиравшее обороты глобальное противоборство.

После публичных и во многом декларативных выступлений на Генеральной Ассамблее, обсуждение деталей продолжилось на закрытых заседаниях СМИД. Вопросов было столько, что глаза разбегались. «Все время живу с таким чувством, что виноват перед тобой, так как редко пишу. Занят я, конечно, все время, но и это не оправдание. Объяснение – в том, что здесь развернулась борьба по широкому фронту, и мы живем в постоянном напряжении: не упустить бы чего-нибудь, не усилить ли наше наступление где-либо и т. д. В общем, пока дело шло в нашу пользу, и здесь почувствовали, я не сомневаюсь в этом, что с СССР надо серьезно считаться. Без преувеличения, мы в центре внимания здешней политической жизни… На Ассамблее и всех комиссиях по всем важным вопросам советская делегация выступила активно, с серьезными речами и конкретными предложениями. Наших людей слушают с большим вниманием и, даже не принимая наших предложений, считаются с ними. Никогда раньше с такой широкой и активной программой СССР не выступал на внешнеполитической арене. Это и держит меня и других в постоянном напряжении, не говоря уже о том, что приходится все время устраивать совещания, вырабатывать проекты и т. д. Вот уже третью неделю заседает параллельно Ассамблея Совета министров иностранных дел, где также идет важная борьба – заключительный этап! – по мирным договорам, причем я надеюсь, что удастся добиться неплохих итогов, что потребует, естественно, и некоторых компромиссов. Москва хорошо поддерживает нашу работу и поощряет ее. Живу я хорошо по всем условиям работы – на даче (час езды от Нью-Йорка, куда почти ежедневно выезжаю на заседания)», – сообщал Молотов Жемчужиной. Жене он готов был признаться, что ему нравилось купаться в лучах своей известности. Сходили с Бирнсом и Бевиным на «Свадьбу Фигаро», «я был в центре внимания, другими министрами мало интересовались»[1024].