Владимир Иванович Даль (1801-1872)

Еще два письма Перовского Далю, присланные из Петербурга в конце 1840 г., касаются наград, о которых военный губернатор хлопотал для своего подчиненного, проявлявшего к ним обычное равнодушие. Как видно из архивного дела “О награждении генералов, штаб и оберофицеров и нижних чинов за участие в Хивинской экспедиции в 1839-1840 гг.”[¹⁰⁹ ГАОО, ф. 6, оп. 10, № 5141.], высокими наградами были отмечены многие военные. Что касается гражданских лиц, в том числе Даля, то для них вопрос решался особо и на это ушло немало времени.

Только 15 декабря Перовский смог сообщить Далю: “Государь Император по представлению моему об отличной службе Вашей в продолжение зимней экспедиции в Киргизскую степь 1839-1840 гг. Высочайше повелел причислить Вас к Министерству внутренних дел с оставлением для занятий при мне и пожаловал Вам орден Св. Станислава 2-й степени, императорской короной украшенный”[¹¹⁰ Там же, л. 196-196 об.].

Этому предшествовали разного рода осложнения, что, по-видимому, сердило Даля, так, 24 ноября Перовский писал ему из Петербурга: “Хотя мне весьма хорошо известна и степень вашего честолюбия, и какими равнодушными глазами вы смотрите на награды вообще, не менее того я полагаю, что без объяснения с моей стороны вам могло бы показаться странным не видеть себя в числе получивших награды за наш прошлогодний поход. Забыть о вас было бы мне непростительно, да и невозможно; мне напоминают о вас обе памяти: память головы и память сердца - благодарность; но мне не хотелось бы, чтобы вы могли приписать мне даже и замедление, от меня совершенно независимое; а потому скажу вам, что несмотря на все мои старания, мне до сих пор еще не удалось преодолеть встречаемые затруднения”[¹¹¹ ИРЛИ, отд. рук., 27.368/CXCVI6, л. 8.].

В этом же письме Перовский проявляет заинтересованность в научной работе А.И. Лемана и в судьбе зоологических коллекций, собранных во время Хивинского похода для Музеума естественных произведений Оренбургского края. Эти же вопросы qh затрагивает и в следующем письме к Далю, датированном 22 декабря 1840 г. Он пишет: “Я получил ваше письмо от 10-го дек. Любезный Даль, мне и без него хорошо были известны ваши мысли на счет наград, но при бывшем на Оренбурге дожде я... желал чтобы и на вас упала благодатная капля; вышло иначе; делать нечего. К очередной награде я не представлял, потому что много не дадут, а малую толику могу я вам доставить по возвращении моем в Оренбург, никого не прося о том...

О музеуме переговорим и устроим по моем возвращении в Оренбург, которое, как кажется, могу с достоверностию предсказать к концу января”.

О том, чем занимался В.И. Даль в конце 1840 года и что волновало его тогда, можно судить по его переписке с М.П. Погодиным, который начинал издавать журнал “Москвитянин”. Направление нового журнала Далю показалось близким и он сразу стал активно сотрудничать в нем [274, с. 293].

В письме от 19 ноября Даль, посвящая Погодина в свои творческие планы, обещает, “если Перовский позволит”, прислать для публикации полное описание Хивинского похода [Там же, с. 293]. Видимо, обнародовать данные, считавшиеся секретными, не удалось и оно появилось в печати только в 1860 г. [77]. Здесь же Даль сообщает: “Заготовлено вчерне пять, шесть повестей; есть собрание русских народных сказок, песен, пословиц, притч и пр. и пр. Собрание, которое пополняется ежедневно и служит мне запасом ко всему” [274, с. 295]. Сетуя на недостаток времени для литературного творчества, Даль пишет 30 декабря: “У меня такая работа на руках, - казенная, - что никак не кончу прежде трех месяцев... и работа нужная, срочная, отчеты по управлению Краем” [Там же, с. 305]. Следовательно, пока Перовский находился в Петербурге, Даль занимался годовым отчетом.

Эта ответственная работа и писательские дела заставляли его вести замкнутую жизнь. “В последние три года, - пишет он в том же письме, - как это случается в служебных городах, переменилось в глазах наших почти все поколение здешнее; чтобы оставаться со старыми в коротких сношениях и вступать в таковые с новыми, необходимо навещать их всех с почтением, в воскресенье и по другим праздникам, чего я не терплю, ненавижу, никогда не делаю и потому, ограничившись знакомством трех, четырех домов, отбился вовсе от большого света”.

О крайней занятости говорится и в письме, датированном серединой января 1841: “Сию минуту жене кровь кинул и уложил ее - ребятишки вокруг меня шумят - между тем огромные кипы бумаг ждут на столе - и в то же время требуют меня в людскую, кучер заболел - а тут еще из канцелярии пришли за делом, да жена просит кинуть все и почитать ей что-нибудь” [274, с. 309]. Но все же Даль отправляет Погодину “несколько небольших статеек - что успел списать из готового”, и обещает прислать новые работы: “Вчерне есть три-четыре повести, но их необходимо отделать, а теперь невозможно” [Там же].