Владимир Мономах. Между историей и легендой

Так они стали участниками большой европейской политики, которую проводил в жизнь новый киевский князь, сумевший не только отговорить своего польского родственника Болеслава II от поддержки Изяслава, но и заключить с ним стратегический союз, следствием которого стала экспедиция Владимира и Олега. Как раз в этот период Центральная Европа оказалась расколота в результате противостояния двух крупнейших политических сил – Священной Римской империи и папства – высшей светской и церковной власти, оспаривавшей право вмешательства в дела друг друга. В борьбе, которая приведет Германию и Италию к гражданской войне, а католический мир к церковной схизме, Болеслав II поддерживал папу Григория VII (1073–1085) и потому находился во вражде с вассалом Генриха IV – чешским князем Вратиславом II (1061–1092), против которого ему потребовалась русская помощь.

Согласно хронологическим расчетам В. А. Кучкина, конкретизировавшим летописную датировку путем сопоставления летописного известия с данными «Поучения», поход Владимира и Олега должен был начаться примерно в сентябре 1075 г. и закончиться к началу 1076 г., когда у Мономаха родился старший сын Мстислав. Так как он был назван в крещении Федором (как предполагается, в честь святого Федора Тирона, день памяти которого отмечается 17 февраля и в субботу первой недели Великого поста), по всей видимости, его рождение имело место ранней весной 1076 г., то есть на исходе 6583 мартовского года, к которому, согласно «Поучению», и относился поход Мономаха[91].

Чуть ранее датирует начало этой кампании А. Б. Головко, предполагающий, что она могла начаться во второй половине июля или первой половине августа 1075 г., заставив Генриха IV отказаться от карательных мероприятий в мятежной Саксонии и уйти в Чехию[92]. Между тем известие Ламперта Херсфельдского о том, что в разгар военной кампании против саксов Генрих IV под нажимом своих людей, испугавшихся столкновения с превосходящими силами противника, «столь быстро, сколь было можно, вернулся назад в Чехию, откуда пришел», на которое ссылается исследователь, относится к сентябрю 1075 г., что свидетельствует скорее в пользу датировки В. А. Кучкина.

Участвовал ли русский «экспедиционный корпус» в военных действиях или выполнял иные стратегические задачи на польско-чешской границе, ни летописи, ни хроники не сообщают[93]. Однако с геополитической точки зрения подобная военная демонстрация оказалась своевременной: не сумев разыграть «польскую карту», Изяслав Ярославич принял решение попытать счастья в имперском лагере.

Как рассказывает Ламперт Герсфельдский, в начале 1075 г. к германскому королю в Майнц явился «король Руси по имени Димитрий (крестильное имя Изяслава. – Д. Б.), привез ему неисчислимые сокровища – золотые и серебряные сосуды и чрезвычайно дорогие одежды – и просил помощи против своего брата, который силою изгнал его из королевства и сам, как свирепый тиран, завладел королевской властью. Для переговоров с тем о беззаконии, которое он совершил в отношении брата, и для того, чтобы убедить его впредь оставить незаконно захваченную власть, иначе ему вскоре придется испытать на себе власть и силу Германского королевства, король немедленно отправил Бурхарда, настоятеля Трирской церкви. Бурхард потому представлялся подходящим для такого посольства, что тот, к кому посылали, был женат на его сестре, да и сам Бурхард по этой причине настоятельнейшими просьбами добивался от короля пока не предпринимать в отношении того никакого более сурового решения»[94].

Эта дипломатическая миссия была зафиксирована не только хроникой Ламперта, но и «Повестью временных лет», в которой сообщается под 1075 г.: «В тот же год пришли послы от немцев к Святославу; Святослав же, гордясь, показал им богатство свое. Они же, увидев бесчисленное множество золота, серебра и шелковых тканей, сказали: «Это ничего не стоит, ведь это лежит мертво. Лучше этого воины. Ведь мужи добудут и больше того»[95]. Факт прибытия посольства Генриха IV использован для критики в адрес Святослава, тогда как о цели посольства летописец умалчивает, хотя она, несомненно, имела отношение к между-княжескому конфликту (что вряд ли было возможно в том случае, если бы весь текст принадлежал современнику события).