Владимир Мономах. Между историей и легендой

Куда больше информации к размышлению дает летописный некролог Изяславу Ярославичу, помещенный под тем же 1078 г.: «Был же Изяслав муж красив видом и телом велик, незлобив нравом, ложь ненавидел, любя правду. Ибо не было в нем хитрости, но был прост умом, не воздавал злом за зло. Сколько ведь зла сотворили ему киевляне: самого выгнали, а дом его разграбили, – и не воздал им злом за зло. Если же кто скажет вам: «Воинов порубил», то не он это сделал, а сын его. Наконец, братья прогнали его, и ходил он по чужой земле, скитаясь. И когда вновь сидел на столе своем, а Всеволод побежденный пришел к нему, не сказал ему: «Сколько от вас натерпелся?», не воздал злом на зло, но утешил, сказав: «Так как ты, брат мой, показал мне любовь свою, возвел меня на стол мой и нарек меня старейшим себя, то не припомню тебе прежнего зла: ты мне брат, а я тебе, и положу голову свою за тебя», – как и было. Не сказал ведь ему: «Сколько зла сотворили мне, и вот теперь с тобою случилось то же», не сказал: «Это не мое дело», но взял на себя горе брата, показав любовь великую, следуя словам апостола: «Утешайте печальных». Поистине, если и сотворил он на свете этом какое прегрешение, простится ему, потому что положил голову свою за брата своего, не стремясь ни к большему владению, ни к большему богатству, но за братню обиду» [115].

Понятно, что этот текст панегирического содержания был призван не только воздать хвалу погибшему князю, но и реабилитировать его, сняв моральную ответственность за киевские казни 1069 г. В фактическом отношении текст панегирика, казалось бы, повторяет первую часть летописной статьи 1078 г., но если присмотреться к тексту, в нем можно обнаружить принципиально новые элементы.

Если взять фразу, которая сказана Изяславом Всеволоду: «Так как ты, брат мой, показал мне любовь свою, возвел меня на стол мой и нарек меня старейшим себя, то не припомню тебе прежнего зла: ты мне брат, а я тебе, и положу голову свою за тебя», мы увидим, что в тексте предложена попытка представить отношения между братьями в соответствии с понятиями о приоритете «старейшинства», хотя ни в первой части статьи 1078 г., где помещен рассказ о переговорах Изяслава с Всеволодом в Киеве, ни в статье 1077 г., где рассказывается о заключении мира между братьями на Волыни, ни о чем подобном не говорится. Зато эта фраза как бы является иллюстрацией к «ряду» Ярослава, что позволяет приурочить ее ко времени появления «Начального свода».

Считается, что работа над этим сводом началась вскоре после вокняжения в Киеве в 1093 г. сына Изяслава Святополка, который к тому времени являлся старшим из внуков Ярослава. В его интересах было подчеркнуть приоритет перед остальными князьями и, прежде всего, перед Владимиром Мономахом, для чего в качестве прецедента подходил «Волынский компромисс» 1077 г., которому была придана определенная тенденция, несмотря на то что его интерпретация в летописи первоначально была нейтральной. Впрочем, пока правителям Русской земли предстояло упредить последствия катастрофы, которая в «Поучении» Мономаха описана лаконично: «…Ходили мы в том же году с отцом и с Изяславом биться к Чернигову с Борисом и победили Бориса и Олега»[116].

Княжение в Чернигове

Гибель Изяслава и вторичное вокняжение Всеволода в Киеве привели к перераспределению волостей. По свидетельству «Повести временных лет», «Всеволод сел в Киеве, на столе отца своего и брата своего, приняв власть над всей Русской землей» и «посадил сына своего Владимира в Чернигове, а Ярополка во Владимире, придав ему еще и Туров». При таком раскладе сил он оказался лидером княжеского рода в качестве единственного «старшего» князя на Руси, но род продолжал оставаться раздробленным. Всеволод признал только наследственные права Изяславичей, оставив под их управлением волости, которые подчинялись Изяславу. Святославичи были исключены из политической конфигурации, и этот факт подготавливал почву для дальнейших столкновений.

Первое место в новой политической системе принадлежало Владимиру Мономаху, который в 25 лет стал князем второго по значению города Русской земли. Вероятно, это случилось после того, как восставшие черниговцы, потеряв всякую надежду из-за бегства Олега с поля сражения, прекратили оказывать сопротивление Всеволоду. Впрочем, из «Поучения» Мономаха следует, что после битвы на Нежатиной ниве он отправился не в Чернигов, а в Переяславль и «встал в Оброве», видимо, для того, чтобы организовать сопротивление половцам. Затем Мономаху, уже в качестве князя Черниговского, пришлось отправляться в Смоленск, который, по-видимому, остался без присмотра, чем не замедлил воспользоваться Всеслав Полоцкий, устроивший пожар в городе. В «Поучении» Мономах пишет: «…Всеслав Смоленск пожег, и я с черниговцами, вскочив на коней, и с запасными конями помчался и не застал <…> в Смоленске. В том же походе против Всеслава я пожег землю и, повоевав ее до Лукомля и Логожьска, пошел войною на Друцк, а потом – к Чернигову».