Владимир Святой. Создатель русской цивилизации

Именно такую, мирную картину и рисует нам спустя всего одно поколение митрополит Русский Иларион в своем «Слове о законе и благодати»: «Когда же свершилось, не оставил на этом благоверные подвиги, не в этом только явил сущую в нем любовь к Богу, но подвигнулся более, заповедав по всей земле креститься во имя Отца и Сына и Святого Духа, и ясно и велегласно во всех городах славить Святую Троицу, и всем быть христианами, малым и великим, рабам и свободным, юным и старым, боярам и простым, богатым и убогим. И не было ни единого противящегося благочестивому его повелению, – если кто и не любовью, но страхом повелевшего крестились, поскольку благая вера его с властью сопрягалась. И в единое время вся земля наша восславила Христа со Отцом и со Святым Духом. Тогда начал мрак идольский от нас отходить, и заря благой веры явилась, тогда тьма служения бесам погибла, и слово евангельское нашу землю осияло. Капища разрушались, и церкви ставились, идолы сокрушались, и иконы святых являлись, бесы убегали, крестом грады освящались. Пастухи словесных овец Христовых, епископы встали пред святым алтарем, жертву неоскверненную вознося, попы и диаконы, и весь клирос украсили и достойно одели святые церкви. Апостольская труба и евангельский гром все грады огласил, фимиам Богу возносится, воздух освятился, монастыри на горах встали, черноризцы явились, мужи и жены, и малые, и великие, все люди, наполнив святые церкви, восславили, глаголя: “Един свят, един Господь Иисус Христос, во славу Богу Отцу, аминь! Христос победил, Христос одолел, Христос воцарился, Христос прославился! Велик Ты, Господи, и чудны дела Твои! Боже наш, слава Тебе!”»

Картина, конечно, риторически образна и неизбежно приукрашена. Однако отметим главное – Иларион, обращаясь к людям, среди которых некоторые застали крещение в детстве и все слышали о нем от старших родичей-свидетелей, совершенно уверен, что «не было ни единого противящегося». Митрополит, конечно, знал о трудностях крещения за пределами славянской Руси, в Ростове, где одно время сам пытался управлять епископией. Но на Руси, по его словам, сопротивления не было. Это он рассматривал как Божье чудо и приводил в доказательство подлинной чудесности самого крещения. Какая-либо утайка общеизвестного в таком контексте была бы не только рискованна для общего впечатления от «Слова» – просто нелепа.

Однако считается, что известие Иоакимовской летописи о крещении Новгорода разрушает эту идеализированную картину. Здесь нам придется глубже обычного углубиться в сами тексты источников – слишком важно восстановить подлинные события. Рассмотрим же шаг за шагом всю сумму летописных сообщений о крещении Новгорода.

Самый древний рассказ о крещении Новгорода находим в Новгородской первой летописи младшего извода. Этот рассказ находится в той части летописи, которая заимствована из киевского Начального свода второй половины XI века, хотя чаще всего рассматривается исследователями как новгородская вставка в него. Но вполне возможно использование новгородского предания и самим Начальным летописцем. Скорее в пользу этого свидетельствует и отсутствие (полное отсутствие!) сообщений о крещении второго по значимости города в «Повести временных лет». Использовавший Начальную летопись, но пренебрежительно относившийся к новгородцам, автор «Повести», вероятно, проигнорировал сведения предшественника об их крещении как маловажные. Подтверждается это и наличием того же рассказа о крещении в Троицком списке Начальной летописи, относящемся к XVI веку, но не содержащем ни единой новгородской вставки. В любом случае, повторим, это самый древнее, не моложе XII века, повествование о крещении новгородцев.

Вот рассказ о крещении Новгорода из Новгородской первой летописи младшего извода:

«В лето 6497. Крестился Владимир, и вся земля Русская; и поставили в Киеве митрополита, а в Новгороде архиепископа, а по иным градам епископов, попов и диаконов; и была радость всюду. И пришел к Новгороду архиепископ Аким Корсунянин, и требища разрушил, и Перуна срубил, и повелел влечь его в Волхов; и повергли вожжами, влекли его по грязи, избивая палками; и заповедал никому и нигде его не принимать. И шел пидьблянин рано на реку, желая горшки везти в город. А тут Перун приплыл к мосткам, и отринул тот его шестом: “Ты, – сказал, – Перунище, досыта пил и ел, а ныне поплыви прочь”. И уплыл со света некошный».

Как видим, здесь нет данных о насильственном характере крещения и каких-либо конфликтах. Власть, как и в Киеве, призывает «не принимать» сверженного и опозоренного идола – и призыв этот услышан. Гончар из Пидьбы (села под Новгородом) посрамляет павшего бога, что встречает, разумеется, полное одобрение летописца. В такой картине, заметим, нет ничего недостоверного, – дружинный государственный культ Перуна был навязан Новгородчине из Киева в качестве основного лишь за несколько лет до того. Об этом речь шла ранее. Заметим, что и тогда не говорится о каких-либо беспорядках и конфликтах («и жертвовали ему люди новгородские как богу»).