Влияние морской силы на историю

Имя Турвиля – единственное великое историческое имя в этой войне, если мы исключим прославленных приватиров, во главе которых стоял Жан Бар. Между английскими моряками, командовавшими эскадрами, людьми храбрыми и предприимчивыми, нет ни одного, за кем можно было бы признать исключительные заслуги. Турвиль, прослуживший к тому времени во флоте почти тридцать лет, был одновременно моряком и воином. С превосходным мужеством, поразительные примеры которого он нередко проявлял в юности, он соединял опыт, вынесенный из участия во всех сражениях того времени, где только появлялся французский флот, – в Англо-голландской войне, в Средиземном море и в борьбе с берберийскими пиратами. Достигнув чина адмирала, он командовал лично всеми крупными флотами, что выходили в море в первые годы этой войны, и внес в командование научное знание тактики, основанное как на теории, так и на опыте и соединившееся с тем практическим знакомством моряка со своим делом, какое необходимо для умения надлежащим образом применять тактические принципы к маневрированию флота в океане. Но при всех этих высоких качествах ему, кажется, недоставало того, в чем так нуждаются многие воины, а именно способности смело принимать на себя большую ответственность [108]. Осторожность, с какой он преследовал союзников после сражения при Бичи-Хэде, была следствием этого, пусть так не кажется с первого взгляда; перед нами черта характера, которая заставила его два года спустя повести свой флот почти на верную гибель, потому что он не посмел ослушаться лежавшего у него в кармане приказа короля. Он был достаточно храбрым, чтобы исполнять все поручения, но недостаточно сильным для того, чтобы нести более тяжелое бремя. Турвиль, по сути, был предтечей искусных и глубоких тактиков наступавшей эры, но все-таки сохранял следы той пылкости и того упорства в бою, которые характеризовали морских вождей семнадцатого столетия. Без сомнения, после сражения при Бичи-Хэде он посчитал, что действовал очень хорошо, и был удовлетворен; но он не поступил бы так, если бы проникся чувствами Нельсона, когда тот говорил: «Возьми мы десять кораблей неприятеля, а одиннадцатый упусти, хотя могли бы его взять, то я никогда не скажу, что день удался».

Через день после морского сражения при Бич-Хэде, с его важными, но все-таки частными результатами, дело Якова II в Ирландии оказалось проигранным и на суше. Армия, которую Вильгельму удалось переправить на остров беспрепятственно, оказалась количественно и качественно сильнее армии его соперника, подобно тому, как и сам Вильгельм превосходил экс-короля в качестве вождя. Людовик XIV советовал Якову уклоняться от решительного сражения, отступив, если это будет необходимо, в Шеннон, вглубь страны, всецело ему преданной. Но против такого образа действий говорило опасение за моральные последствия впечатления, какое произвело бы оставление столицы после годового почти владения ею. Гораздо разумнее выглядела попытка остановить высадку Вильгельма. Яков решился защищать Дублин, заняв долину реки Бойн; здесь и произошла 11 июля встреча двух враждебных армий, окончившаяся полным поражением Якова. Сам король бежал в Кинсейл, где нашел десять фрегатов, предназначавшихся для наблюдения за врагом в канале Святого Георгия. Под прикрытием этой эскадры он отплыл в Европу и опять искал убежища во Франции. Там он просил Людовика воспользоваться победой при Бичи-Хэде и отправить с ним эскадру с другой французской армией в саму Англию. Людовик сурово отказал и распорядился о немедленном отозвании из Ирландии всех остававшихся там войск.

Шансы восстания в пользу Якова II, по крайней мере на берегах Канала, если и существовали, то во всяком случае были сильно преувеличены его собственным воображением. После отступления союзного флота на Темзу Турвиль, согласно данным ему инструкциям, предпринял несколько демонстративных вылазок в южной Англии; но они были совершенно бесплодными для вызова каких-либо проявлений приверженности делу Стюартов.