Влияние морской силы на историю

Последовавшее за тем сражение обязано своей исторической славой всецело единственному в своем роде трагическому событию, явившемуся его следствием. В противоположность сражению Мэтьюза при Тулоне, оно дает некоторые тактические указания, главным образом приложимые к устарелым условиям войны под парусами; при этом оно тесно связано с Тулонским сражением тем влиянием, которое оказал на несчастного Бинга приговор суда над Мэтьюзом. В ходе сражения он неоднократно намекал на осуждение адмирала за выход из линии и, кажется, считал, что упомянутый приговор оправдывает, если не определяет, его поведение. Излагая дело кратко, достаточно сказать, что враждебные флоты, завидев друг друга утром 20 мая, оказались после ряда маневров оба на левом галсе, при восточном ветре, лежа к югу – французский флот под ветром, между английским флотом и портом. Бинг начал держать полнее, оставаясь в строю кильватера, а французы предполагали лежать в бейдевинд; так что, когда первый дал сигнал начать бой, линии флотов были не параллельными, а сходились под углом от 30 до 40 градусов. Атака, которую Бинг, по его собственному объяснению, рассчитывал исполнить – корабль против противоположного корабля в неприятельской линии, – трудно выполнима при любых обстоятельствах, а теперь она особенно затруднялась тем, что расстояние между враждебными арьергардами было значительно больше, чем между авангардами, так что вся линия не могла вступить в сражение в один и тот же момент. Когда сигнал был дан, то авангардные корабли англичан спустились и близко подошли к французским, обратившись к их бортам почти носом и, следовательно, жертвуя в значительной степени огнем своей артиллерии. Они получили три продольных залпа, серьезно повредивших рангоут. Шестой английский корабль в авангарде потерял под огнем противника фор-стеньгу, вышел на ветер и сдал назад, задержав арьергард линии и свалившись с передним его кораблем. Теперь, без сомнения, настало время для Бинга, начавшего бой, подать пример и спуститься на неприятеля точно так, как сделал это Фаррагут при Мобиле, когда его линия была расстроена остановкой переднего мателота; но, согласно свидетельству флаг-капитана, приговор над Мэтьюзом устрашил адмирала. «Вы видите, капитан Гардинер, что сигнал держаться в линии спущен и что я впереди кораблей “Луиза” и “Трайдент” (которые в строю должны были быть впереди. – Авт.). Вы не должны требовать от меня, чтобы я, адмирал флота, спустился, как бы вступая в одиночный бой с одним только своим кораблем. Я должен стараться избежать несчастья Мэтьюза, пострадавшего оттого, что он не удержал свои силы вместе». Сражение тем самым сделалось совершенно нерешительным; английский авангард был отделен от арьергарда и вынес на себе всю тяжесть атаки. Один французский авторитет порицает Галиссоньера за то, что тот не повернул оверштаг, чтобы выйти на ветер неприятельского авангарда и не уничтожить его. Другой говорит, что Галиссоньер отдал приказ об этом маневре, но последний не мог быть исполнен вследствие повреждения такелажа; это кажется маловероятным, так как единственное повреждение в рангоуте, понесенное французской эскадрой, состояло в потере одного марса-рея, тогда как англичане пострадали весьма сильно. Истинную причину, по-видимому, приводит другой французский авторитет в вопросах морской войны, предполагая, что Галиссоньер считал поддержку сухопутной атаки Маона делом более важным, нежели уничтожение английского флота, если в попытке этого уничтожения приходилось рисковать своим собственным. «Французский флот всегда предпочитал славу обеспечения территориального завоевания или его сохранения более, может быть, блестящей, но менее существенной славе взятия нескольких неприятельских кораблей, и так более приближался к истинной цели, поставленной войной»[139]. Правильность этого заключения зависит от взгляда на истинную цель морской войны. Если та состоит единственно в обеспечении одной или нескольких позиций на берегу, то флот делается лишь частью сил армии, имеющей частное назначение, и, согласно этому, подчиняет свои действия армии; но если истинная цель морской войны заключается в достижении преобладания над флотом неприятеля, а через то и господства на море, тогда враждебные корабли и флоты являются предметами нападения во всех случаях. Проблеск этого взгляда, кажется, освещал рассуждения Морога, когда тот писал, что в море нет поля сражения, подлежащего удержанию, и нет пунктов, об обеспечении которых за собой следовало бы заботиться. Если морская война есть война за посты, то действия флота должны быть подчинены атаке и обороне постов; если же ее цель состоит в том, чтобы сломить силу неприятеля на море, отрезая пути сообщения с остальными его владениями, истощая источники его богатства поражением торговли и добиваясь возможности запереть его порты, тогда предметом атаки должны быть организованные силы на воде, коротко говоря, военный флот. Именно следованию этому последнему направлению в своей деятельности, по какой бы причине оно ни было принято, обязана Англия приобретением на море господства, заставившего неприятеля возвратить ей Менорку в конце рассматриваемой войны. Франция же, с другой стороны, вследствие усвоения первого взгляда на морскую войну страдала недостатком престижа военного флота. Возьмем для примера сражение при Менорке: будь Галиссоньер разбит, то Ришелье и пятнадцать тысяч его солдат оказались бы потеряны для Франции, запертые на Менорке, подобно тому как испанцы в 1718 году были прикованы к Сицилии. Французский флот поэтому обеспечил взятие острова, но министерство и общество так мало это осознавали, что французский морской офицер говорит: «Невероятным может показаться, что морской министр после славного дела при Маоне, вместо того чтобы уступить настоятельным требованиям просвещенного патриотизма и воспользоваться порывом, который эта победа дала Франции для восстановления флота, нашел уместным продать корабли и такелаж, еще хранимые в наших портах. Мы должны будем скоро увидеть печальные последствия этого постыдного поведения со стороны наших государственных деятелей»[140]. Ни слава, ни победа не были явными, но совершенно понятно, что если бы французский адмирал меньше думал о Маоне и воспользовался своим преимуществом, подаренным счастливым случаем, для взятия или потопления четырех или пяти неприятельских кораблей, то тогда французский народ раньше бы проникся таким восторженным отношением к флоту, какое проявилось слишком поздно в 1760 году. В ходе остальной части этой войны французские флоты, за исключением действовавших в Ост-Индии, появлялись только как предмет погони неприятеля.