Влияние морской силы на историю

Дальше инструкции продолжаются в том же духе. Французский офицер, воззрений которого на эту стадию французской морской политики мы еще не приводили, говорит: «Сколь отличен этот язык от того, на каком обращались к нашим адмиралам в ходе последней войны! Было бы ошибкой думать, к слову, что они следовали добровольно и естественно той робкой и оборонительной схеме, что преобладала в тактике флота. Правительство, всегда находившее издержки на содержание флота чрезвычайными, слишком часто предписывало адмиралам держаться в море так долго, как было возможно, не вступая ни в регулярные сражения, ни даже в легкие стычки с противником, которые всегда очень дороги, так как следствием их может явиться потеря трудно заменимых кораблей. Часто им предписывалось, чтобы они, если приняли бой по необходимости, тщательно избегали искушать судьбу своих эскадр чрезмерно решительными действиями. Они считали себя поэтому обязанными отступать, едва бой принимал серьезный оборот. Так они приобретали вредную привычку добровольно уступать поле сражения, стоило неприятелю, даже слабейшему, смело взяться то оспаривать. Следовательно, флоты наши выходили встречать неприятеля только затем, чтобы отступать постыдно в его присутствии, принимать бой, вместо того чтобы предлагать его, и начинать сражение только затем, чтобы потерпеть поражение, разрушать моральную силу с тем, чтобы спасти силу материальную. Таков был дух, который, как справедливо сказал Шарль Дюпен, руководил французским министерством той эпохи. Результаты всем известны»[169].

За смелыми речами Людовика XVI почти незамедлительно зазвучали другие – иного, уступчивого тона, но тоже обращенные к адмиралу д'Орвилье накануне его отплытия. Адмиралу сообщали, что король, узнав о силе английского флота, полагается на его благоразумие, раз уж под его командой состоят все морские силы, какими Франция сейчас располагает. В целом оба враждебные флота были почти равны по силе, и не имелось возможности решить, какой сильнее, без подробных сведений о вооружении каждого отдельного корабля. Д'Орвилье в итоге очутился, подобно многим ответственным лицам до него, в положении между двумя противоречивыми требованиями; в случае неудачного исполнения того или другого он мог не сомневаться в суровом осуждении, а правительство в любом случае получало козла отпущения.

Обсуждение относительной силы двух флотов, материальной и моральной, поневоле увлекло нас за пределы эпохи до начала Американской войны за независимость. Для описания оной уместно дополнить грубую оценку всей морской силы Англии хотя бы, за недостатком более точных сведений, по докладу первого лорда Адмиралтейства в палате лордов в ноябре 1777 года, за несколько месяцев перед тем, как вспыхнула очередная война с Францией. Возражая на жалобы оппозиции о слабости флота Канала, он сказал: «Мы имеем теперь сорок два линейных корабля в кампании в Великобритании (не считая находящихся за границей), тридцать пять из которых вполне укомплектованы командой и готовы выйти в море во всякий момент, когда это потребуется… Не думаю, чтобы Франция и Испания питали какую-либо вражду к нам, но сказанное мною ранее дает мне право утверждать, что наш флот – более чем равный соперник флоту всего дома Бурбонов»[170].

Тут следует заметить, что адмирал Кеппел оценивал ситуацию не столь радужно, когда, будучи назначен в следующем марте начальником флота, окинул последний (употребляя его собственное выражение) «глазом моряка»[171]; в июне он вышел в море всего с двадцатью кораблями.

В исследовании такого характера, как наше, совершенно неуместно вдаваться в рассмотрение политических вопросов, которые привели к отложению Соединенных Штатов Америки от Британской монархии. Уже отмечалось, что это отложение состоялось ввиду ряда ошибок английского кабинета министров – ошибок вполне естественных, если принять во внимание господствовавшие в то время взгляды на отношения колоний к метрополии. Потребовался бы человек выдающегося гения, чтобы признать не только существенную справедливость притязаний американцев, каковую признавали многие, но также военную силу их положения, обозначенную выше. Эта сила заключалась в отдаленности колоний от метрополии, в их взаимной близости, независимо от обладания морем, в характере колонистов, преимущественно английского и голландского происхождения, и в вероятной враждебности к Англии, Франции и Испании. К несчастью, в Англии люди, наиболее способные считаться с таким положением, были в меньшинстве и находились не у дел.