Внутри и вне помойного ведра. Практикум по гештальттерапии

Я слышу твою мольбу.И ощущаю твои слезы.В добрый путь, мой одинокий моряк.Ты постлал себе постель,Ты выковал себе цепи,Наслаждайся своим опасным танцем.В добрый путь.А я останусь с моим безжалостным устройствомДЛЯ подсматривания на расстоянииДо последнего дня твоей жизни,Когда мы разделимся навсегда,Ты обвенчан со мной, а не со своей женой.А ты думал, что ты ловкач.Ибо ты есть я, и я есть ты,И мы умрем вместе.

Первый читатель: "Эй там, прекратите эту сентиментальную болтовню. Я заплатил, чтобы увидеть, что вы сделали. Вы покинули Японию и поехали оттуда — куда?"

Фритц: "Конечно, в Гонконг".

Второй читатель: "Приобрел кое-что по дешевке, не так ли?".

Фритц: "И да, и нет. Я купил шерстяное пальто, которое стоило только 30 долларов, но оно было плохо сшито. Я купил белый обеденный жакет-смокинг, которым я пользовался на корабле, но с тех пор он висит много лет в моем шкафу".

Третий читатель: "Какова была политическая ситуация?".

Фритц: "Я не помню. Я перешел за колючую проволоку, отделяющую королевскую колонию от Китая, ради удовольствия сказать, что я заглянул в Красный Китай".

Третий читатель снова: "Из Красного Китая было много беженцев?".

Фритц: "Да, они жили в чрезмерно переполненных постройках на холмах и в еще более переполненных гостиницах. Эй, парни, что вы делаете со мной, задавая вопросы, как журналисты? Обращаясь со мной как с ОВП (очень важной персоной), которая выдает пособия".

Читатели вместе: "Сбавь тон, Фритц. Во-первых, мы — плод твоего воображения. И это ты думаешь, что ты — ОВП".

Фритц: "Ну-ну, я согласен. Вы хотите, чтобы я воспользовался случаем поговорить о проекциях?".

Читатели: "Нет, нет, мы хотим, чтобы ты продолжил свое кругосветное путешествие. Ты сказал, что стрела попала в цель, Изален, задолго до того, как ты поехал туда, и это связано с твоей поездкой вокруг света".

Фритц: "Это правда. Несмотря на мою беспокойную цыганскую натуру, я искал место, чтобы обосноваться на длительное время. Киото с его мягкими людьми казался одной из таких возможностей. Другой был Илат в Израиле".

Читатели: "Ага, возвращение старого еврея на землю его предков. А мы думали, что ты — атеист".

Фритц: "Это правда. Хотя я испытал, по меньшей мере, одно религиозное ощущение в жизни, в 1916 году в окопах Фландрии. Я был санитаром, прикрепленным к 36-му Пионерскому батальону. Это было соединение, специально подготовленное для применения отравленных газов. Мой первоначальный приказ — оставаться с офицером-врачом в третьей траншее — был изменен, и я должен был отправиться в более опасную передовую траншею. Нас поддерживали две роты с минометами, использующими ядовитый газ. В три часа ночи мы провели газовую атаку, и за минуты мы возвели полное заграждение для британских орудий. Два часа ада, но пока у меня было немного раненых, за которыми нужно было ухаживать. Я сам получил поверхностную рану на лбу, которая видна до сих пор, особенно при загаре, и на некоторых фотографиях она выглядит как третий глаз. Позднее я узнал, что в третью траншею и медубежище было прямое попадание, и доктор с двумя санитарами были убиты.

На обратном марше — ошеломляюще прекрасный восход. Я почувствовал присутствие Бога. Или это была благодарность, или контраст между стрельбой и глубочайшей тишиной. Кто может сказать?

В любом случае, этого было недостаточно, чтобы обратить меня в верующего. Возможно, Гете прав, когда Фауст отвечает Маргарите:

Религиозен тот человек,Который увлечен искусством,Или если он может позволить себев качестве судьбы — пустоту,Такой человек нуждается в вере в Бога.

Это плохой перевод. Гете — один из тех поэтов, которого никто не может перевести. Он обладает единством ритма, языка и смысла, который теряет утонченность, как только его переводят на другой язык. Нет, в данном случае не имело место возвращение домой иудея, хотя временами я искренне вынашивал идею сделать своим домом Израиль. Но только ради себя, но не ради земли обетованной и ее людей. Мое отношение к иудаизму и иудеям крайне неопределенно. Я знаю вполне достаточно об истории Германии, Греции, Рима Об истории — я не могу сказать даже — моего народа — так мало я идентифицирую себя с ним — еврейского народа — я не знаю ничего.