Внутри и вне помойного ведра. Практикум по гештальттерапии

Еще я встретил битников, которые пытались и уступали: гневные люди, разбивающие свои головы о железные правила общества.

Я встретил последователей "дзен", которые за несколько месяцев до этого отказались от гнева и были заняты поисками спасения.

Найти здесь бродяг было для меня событием.

Найти людей, которые были счастливы тем, что они просто есть вне зависимости от целей и достижений.

Найти их из всех стран в Израиле, где каждый и все напряглись, чтобы создать постоянное жилище.

Найти людей, которые не занимались отдыхом — вы знаете это, занятие своим загаром, уходом за кожей, ношением темных очков, посещением вечеринок с коктейлем, болтовня о фигурах на пляже, разговор о диете, о ценах и попытках бросить курить.

В то время и позднее, я использовал одного из бродяг в качестве модели для рисования. Рисование стало моим увлечением в Израиле. До Илата я никогда не рисовал с таким увлечением и энтузиазмом, с которым, наверное, такие художники, как Ван Гог, вынуждены были искать пейзажи. Оставленные старые девы в поисках "сюжетов". Здесь был живой цвет, здесь дышало Красное море, прикрытое с флангов горами Иордана и Египта, здесь, где солнце перемешивало оттенок за оттенком, начиная с вершин гор, проникая в подводную жизнь кораллов и ярко раскрашенных рыб, здесь глаза любили наслаждаться цветами и формами, изменяющимися ежечасно.

В глубине моря жило угреподобное существо около 4–5 футов длиной и, по меньшей мере, 1 фут шириной, живая скульптура в оранжевом и карминовом. Волна? Магический ковер? Актуализированная безмятежность, исполненная радости… Я видел его всего лишь раз, хотя и выходил на лодке с прозрачным дном в море, чтобы увидеть вновь.

Я не осмеливался рисовать те горы, но в конце концов возымел достаточно мужества, чтобы предаваться портретам. Портье из нашего мотеля позировал мне. У меня до сих пор сохранились два его портрета. Я сделал также несколько акварельных рисунков.

Масляными красками я всегда мог жульничать или перерисовывать, но акварельными красками я должен был связать себя утонченными мазками.

Мое самое раннее упоминание о живописи — это посещение Берлинской Национальной галереи. Кажется, мне было около восьми лет, когда мать взяла меня туда. Я был очарован изображением обнаженных женщин, а мать была смущена этим и краснела Я понял, для чего были написаны религиозные картины: пропаганда Иисуса Христа. Некоторые картины привлекали меня своей красотой: большая рафаэлевская голубая мадонна с милыми ангелочками и "Мужчина в золотом шлеме" Рембрандта. В школе рисование было одним из моих самых любимых предметов. Даже тогда, когда я продолжал углубляться в другие предметы, мне нравились уроки рисования. Нет, было еще одно исключение — математика, которая очаровала меня настолько, что я не мог остаться к ней безучастным.

Обычно, я не готовился к школе, уж слишком увлекся своим желанием стать актером. Меня вызвали к доске решить сложную задачу. Я взглянул на нее и решил, после чего профессор заметил: "Это не тот способ, который я показал вчера Я ставлю тебе "отлично" за находчивость и "плохо" за прилежание". Я был поражен.

Рисование было для меня всегда копированием предметов, наложением теней, перспективой. Это продолжалось долгое время. Мое понимание искусства было слабым, и в основном определялось славой художника Ушло много времени на то, чтобы я смог увидеть в Пикассо палача, каким он является, в Гогене — поставщика плакатов, в Руссо — "предметофикатора". Я стал больше ценить других художников — Клее, Ван Гога, Микельанджело и Рембрандта. К Клее я чувствовал растущее влечение. Дикость Ван Гога заворожила меня и лишала опоры. Потолок Сикстинской Капеллы Микельанджело подобен возлюбленному рядом с родственником, которого я лелею с непоколебимой верностью. Но Рембрандт для меня подобен Гете — единое "Я", — выходящий за пределы центр бьющей через край жизненности. Когда-то я просидел больше часа перед его "Ночным дозором" в Рейне-музее в Амстердаме.

Иногда у меня появляется страстная жажда к картинам, и тогда я должен купить их. Конечно, это не всегда возможно. Художник может быть знаменитым, а не богачом. Конечно, если бы я был жадный и ловкий, я смог бы купить картины за те 500 долларов, которые я заработал в Бременхевене, но тогда я бы не захотел покинуть их и мог бы кончить жизнь в концентрационном лагере, или картины были бы сожжены как дегенеративное искусство.

Итак, мы двигаемся в обратном направлении: "Если бы у моей тетки были бы колеса, она была бы автомобилем".

Я начал более серьезно заниматься живописью после переезда в Штаты. Жизнь на открытом воздухе и занятие спортом, когда я жил в Южной Африке, казались чем-то далеким в Нью-Йорке, городе камня, спешки и культуры! Лора немного писала, сочиняла стихи и короткие рассказы. У нее было пианино, она была хорошей пианисткой в молодости. И тогда перед ней стоял трудный выбор — изучать право — и позднее — психологию, или — стать концертирующей пианисткой.