Внутри и вне помойного ведра. Практикум по гештальттерапии

Я проснулся сегодня утром изумленный и тупой. Сижу на постели ошеломленный, в трансе, как те обитатели психиатрической больницы, которых я видел погруженными в свои размышления. Тени умерших, гитлеровских жертв, в основном родственники, мои и Лоры, пришли ко мне, указывая пальцами: "Ты бы мог спасти меня", — стремясь заставить меня почувствовать себя виноватым и ответственным за них. Но я придерживаюсь своего кредо: "Я ответственен только за себя. Я возмущаюсь вашими претензиями ко мне, поскольку я возмущаюсь любым вторжением в мой образ жизни".

Я знаю, что придерживаюсь излишне безапелляционной позиции.

Я ощущаю фрустрацию и знаю, в то же время, что это я фрустрирую самого себя. Мишень, Изален, по-видимому, удаляются все дальше и дальше. Даже Илат, где (исключая Киото) я видел другую возможность окончательного поселения, выглядит вне достигаемости.

Еще я ощущаю реальность и сущность. Я ощущаю связь со всеми тремя зонами. Я знаю, что сижу за своим столом. Я ощущаю ручку, скользящую по бумаге, я вижу свой захламленный стол. Лампа надо мной отбрасывает тень на образующиеся слова.

Еще я касаюсь своей внутренней зоны, ощущаю удовлетворение и усталость от дневных переговоров с комиссией из Вашингтона, постоянный ток от представления грядущего центра "прорыва", готовности продолжить книгу.

Я также связан со средней зоной, часто называемой разумом. В этой зоне я представляю, беззвучно говорю, что часто называется размышлением: вспоминаю, планирую, повторяю. Я знаю, что я представляю, воскрешаю в памяти события прошлого. Я знаю, что это не реальность, но образы. Если бы я думал, что они реальны, я бы галлюцинировал, т. е. не был бы способным отличить реальность от фантазии. Это основной симптом психоза.

Здравый человек, играя в игры, разбирая прошедшие события, фантазируя о будущих свершениях и катастрофах, знает, что он находится в состоянии "как будто", из которого можно быстро вернуться к действительной реальности.

Есть одно исключение, которое в более глубоком смысле не является исключением — это сновидения. Любое сновидение имеет качество реальности. Любое сновидение является галлюцинацией. Любое сновидение ощущается как реальное, но имеет осознание часто крайней абсурдности ситуаций и событий.

Любое сновидение, по-видимому, является реальным, и это справедливо, потому что сновидение — есть реальность. Это экзистенциальное сообщение, хотя и закодированное загадочным языком.

Любое сновидение является спонтанным событием. Напротив, фантазия может быть в значительной степени свободной. По-видимому, предела фантазии не существует, при условии, что мы не сдерживаем ее и не сравниваем с ограниченными возможностями реальности.

Чтобы отправиться сейчас в Илат, следовало бы заняться многочисленными планированиями, тратить время, деньги, отменить приглашения и т. д. Отправиться туда в фантазии легко, при условии, что я не стер его в своей памяти. (Когда я отправляюсь туда, или когда обнаруживаю себя на полдороге между Бершейкой и Илатом.) Какие-то руины, станции отдыха и газовый насос.

Я заправляю мой фольксваген, который я собрал в Германии за несколько месяцев до этого. Идея объяснения попадания именно в это место разрешается, взаимодействуя с интересом к ситуации, возникающей на полдороге. Налицо факт, что я проезжал 500 км через пустыню, и я сомневаюсь, осмелился бы я проделать их иначе, чем в небесно-голубом фольксвагене.

Несмотря на мои ожидания, езда по пустыне совсем не была скучной. Дорога была очень маленькая, но вымощенная щебнем, и по большей части в хорошем состоянии. Кроме нескольких бедуинов с верблюдами и с палатками, я не встретил ни одного человека, хотя и видел издали военный лагерь. Илат являл собой неопределенность, в основном крошечные хибары, а не дома, пыльные и очень душные. Я очень легко могу поверить рассказам о том, как невыносимо жарко бывает здесь летом.

Я заглянул в отель, стоявший поодаль от шикарного отеля "Илат". Я ненавижу отделанные золотом отели, где все время кого-то ждут. Я часто чувствую нечто параноидальное в маленьких элегантных отелях: коридорные похожи на грифов, лифтеры и горничные, суетящиеся передо мной, заискивающие и восхитительные в обмен на чаевые.

В целом, место выглядело однообразным, и я решил вернуться через пару дней в Зин Ход, исправительную колонию, где я чувствовал себя уютно… Но…

Здесь были бродяги, и земля, и морской пейзаж.

Вместо того, чтобы следовать своему решению, я пробыл там около двух недель. Здесь не было ни любовных историй, ни культурных аттракционов, пляж скорее был каменистый, в отличие от восхитительного пляжа в Хайле, но… я встретил обаятельных бродяг, в основном американцев. Сегодня мы называем их хиппи и встречаем их тысячами. Уверен, что среди нашей богемной толпы в Берлине были отдельные личности, которые решили сделать своей профессией ничегонеделание, но большинство усиленно трудились, чтобы стать достойными людьми и что-то сделать в жизни, и очень многие, действительно, делали.