Военное дело Московского государства. От Василия Темного до Михаила Романова. Вторая половина XV – начало XVII в.

«Рólhak» Немоевского – это не что иное, как кавалерийский карабин с колесцовым или кремнево-ударным замком, тот самый «долгий самопал» из завещания В. С. Литвинова. И на самом деле шляхтич не слишком сильно ошибся, написав, что Иван Грозный после завершения Баториевой войны 1578–1582 гг. завел у себя в пограничных городах конных «стрельцов», ибо как раз к концу правления Ивана и в особенности в 90-х гг. XVI в. на юге, на крымской «украйне», заводятся отряды конных само-пальников и пищальников[640]. Образцом для них вполне могли быть немецкие рейтары, с которыми русские познакомились в ходе Ливонской войны 1558–1561 г., и наемники, служившие Ивану Грозному в 60-х – начале 80-х гг. О некоторых из них, шотландцах, упоминал английский авантюрист, купец и дипломат Дж. Горсей. По его словам, несколько десятков шотландцев попали в русский плен на заключительном этапе русско-шведской войны 1573–1583 гг., и ему удалось уговорить Ивана Грозного принять их на русскую службу, после чего Горсей купил шотландцам полный комплект рейтарского вооружения – меч (в оригинале был использован термин «sword»), ружье и пистолеты[641]. Косвенно это свидетельствует о том, что обзавестись новым оружием в Москве конца XVI в. не было проблемой – были бы деньги и желание, а выбор оружия, любого оружия – и холодного, и огнестрельного, и доспехов – был весьма широк – от импортного до московской работы, благо на Руси всегда хватало искусных мастеров-оружейников, способных изготовить практически любой образец оружия и доспехов.

Сохранился любопытный документ, показывающий, что необходимо для изготовления «винтованной» (то есть нарезной) пищали и во сколько она обойдется вместе с работой. Датирован он, правда, 1659 г., однако технологии за сто лет изменились не слишком сильно, поэтому роспись дает определенное представление о работе русских оружейников конца XVI – начала XVII в. Итак, тульские мастера в своей челобитной на имя царя Алексея Михайловича представили «роспись, как делать красная винтовальная пищаль и что надобно товару», а товару, согласно росписи, «железа надобно было 30 гривенок доброво, гривенка по 3 алтына; укладу три свяски, доброво укладу цена свяска по 8 алтын по 2 деньги; уголья 3 воза, воз по 5 алтын; работника 20 алтын; всего на товар и за работу 2 рубля 8 алтын 2 деньги»[642]. Стоимость же самопала «в сборе», согласно наказу воеводы Устюжны Железнопольской, датированному декабрем 1621 г., определялась следующим образом: «За те самопалы уговорился бы еси с кузнецы, а давал бы за ствол по 4 гривны или по 15 алтын, а по самой по большой цене по полтине… а за замок по 5 алтын или по 2 гривны, а за ложу по алтыну или по 8 денег, и всего бы давати за самопал по 25 алтын (то есть по 75 копеек. – В. П.)»[643]. Согласимся, что стоимость готового самопала «русской работы» отнюдь не заоблачная, и обходился он в начале XVII в. дешевле, чем хороший лук. И постепенная замена лука пищалью или самопалом, которая шла с конца XVI в. нарастающими темпами, выглядит вполне объяснимой – на руку огнестрельному оружию играла не только его более низкая стоимость, но и простота (относительная, конечно) в обращении с ним и обучению ратника стрельбе из пищали или самопала.

4. Производство «зелья» и боеприпасов

Быстрое распространение огнестрельного оружия и его не менее стремительный количественный рост поставил на повестку дня проблему с обеспечением «огненного боя» как порохом («зельем», в том числе и его компонентами, прежде всего селитрой-«ямчугом»), так и боеприпасами. Полагаться в столь важном вопросе на закупки пороха за рубежом было нельзя, и московские власти прилагали немалые усилия для того, чтобы организовать его производство дома, равно как и боеприпасов.

Москва довольно скоро стала и крупным центром производства пороха – летопись сообщает, что в июне 1531 г. «загореся внезапу зелие пушечное на Москве, на Успенском враге, на Алевизовьском дворе; делаша бо его на том дворе градские люди, и згореша делателей тех от зелиа того в един час боле двою сот человек»[644]. Количество погибших на пороховом дворе косвенно свидетельствует в пользу того, что производство пороха было налажено в больших количествах, и ситуация, о которой писал Герберштейн, когда в момент угрозы нападения татар на Москву в 1521 г. в московском цейхгаузе не оказалось достаточного количества пороха[645], больше уже не повторялась. Большие запасы пороха хранились в кремлевских башнях, хотя это имело и определенные негативные последствия. Так, во время пожара 12 апреля 1547 г. в Москве «у рекы у Москвы в стрельницы загорешася зелие пушечное, и от того розорва стрелницу и размета кирпичие по брегу реки», а в последовавшем большом июньском пожаре загорелось «зелие пушечное, где бе на граде (то есть в Кремле. – В. П.), и те места разорвашася градные стены»[646]. История повторилась в мае 1571 г., когда от пламени взорвались запасы пороха, хранившиеся в башнях Московского Кремля[647].