Военное дело Московского государства. От Василия Темного до Михаила Романова. Вторая половина XV – начало XVII в.

Такой политике благоприятствовала и внешнеполитическая обстановка. До поры до времени на русско-татарском «фронтире» было относительно спокойно – Ивану III удалось подчинить себе Казань, а крымский хан Менгли-Гирей I был его «братом» и союзником. Но все враз переменилось после смерти грозного государя. Казанский «царь» Мухаммед-Эмин поспешил отложиться от Москвы, приказав перебить собравшихся на торг в Казани русских купцов и посадить в тюрьму русского посла, а Менгли-Гирей, добившийся к тому времени падения Большой Орды, счел, что союз с Москвой ему не нужен. С этого времени напряженность на татарском «фронтире» будет непрерывно нарастать. Татарские «князья», огланы, мурзы и просто удалые «казаки», гонимые кто страстью к «хищничеству» и желанием разбогатеть на захвате и продаже полона, кто – стремлением прославиться, а кто просто гонимый нуждой, начинают регулярно совершать набеги на пограничные (и не только) уезды и волости, и частота этих набегов все время возрастает. «Малая» война на русско-татарском, сперва на казанском и ногайском, а затем и крымском (со 2-й половины XVI в. и в особенности в конце его, когда границы Крыма и Русского государства сблизились) пограничье становится постепенно обыденностью. И хотя «малая» война была характерна и для русско-литовского порубежья, тем не менее заметные отличия все же были налицо. Набеги татарских удальцов перемежались время от времени походами «царевичей» или же самих «царей», и эти походы наносили намного больший урон, нежели обычные рейды бусурман за полоном – одно дело, когда в набеге участвовали несколько десятков или сот всадников, и совсем другое, когда их счет шел на тысячи и десятки тысяч. И здесь кроется главное отличие ситуации, которая складывалась на казанском рубеже, от той, что была на крымской «украйне».

Казань была уязвима, и длинная рука Москвы до нее могла дотянуться, что она не раз и демонстрировала, и в Казани об этом всегда помнили. Это в определенной мере сдерживало хищнические интересы казанской аристократии. Иначе дела обстояли на крымском направлении. Отделенный от русских пределов сотнями километров выжженной солнцем степи, крымский «царь» и его «князья» и мурзы могли чувствовать себя в безопасности – Дикое поле защищало Крым от ответных ударов русских лучше всяких валов и бастионов. Инициативой здесь безраздельно владели татары (лишь во 2-й половине 50-х гг. XVI в. Иван Грозный попытался совместно с ногаями предпринять серию атак на ханские владения, но не слишком удачно, а потом Полоцкая война вынудила его отложить, и, как выяснилось, навсегда, планы посажения на крымском «столе» «своего» хана). Они выбирали время и место нанесения удара, а русские могли рассчитывать только лишь на то, что им удастся вовремя определить, где и когда разразится крымский «смерч». Правда, здесь стоит сделать оговорку – стратегические преимущества крымцев имели и обратную сторону. Безлюдные пространства Дикого поля небольшим отрядам всадников было трудно преодолеть и еще сложнее им уйти с добычей в Крым и доставить туда главную ценность – ясырь. Проще это было сделать большой армии, но ее было легче обнаружить и принять необходимые контрмеры.

Одним словом, с того момента, как отношения между Москвой и Крымом переросли от союза к откровенной враждебности, а потом и вовсе к войне, главная проблема, которую пришлось решать в Москве, – как отодвинуть передовой рубеж обнаружения татарского нашествия и развертывания своих войск как можно дальше от сердца Русского государства – Москвы и замосковных уездов. Ока, конечно, была хорошим рубежом для организации обороны, но у нее был большой недостаток – если остановить вторжение на «берегу» не получалось, путь к Москве был открыт, три перехода, и вот, пожалуйста, татары уже на Воробьевых горах пьют государские меды из его погреба! Это был тот самый случай, о котором писал прусский военный теоретик Г. Мольтке-старший, «если соображения, принятые за основание, оказываются неверными, то вся работа пропадает: даже одна ошибка, сделанная при первоначальном сосредоточении, едва ли может быть исправлена в течение всей кампании…»[295], ибо кампания была чрезвычайно скоротечна, а глубина русской обороны – невелика.

Первые же крупные «польские» кампании, 1517 и 1521 гг., выявили два главнейших фактора, определявших конечный успех и неудачу в борьбе с татарской угрозой в Диком поле, – время и пространство. Чем раньше могли быть обнаружены неприятельские отряды и чем больше пространство предстояло им преодолеть, находясь под пристальным вниманием русских сторожей, тем меньше шансов на успех было у татар и, наоборот, тем выше была вероятность того, что русские смогут разгромить агрессоров и преподать им хороший урок.