Война Империй. Книга вторая. Большая Игра

В Лондоне долго не верили, что Россия начнет войну, но когда стало ясно, что Петербург решение принял, то еще до оглашения манифеста, 19 апреля 1877 года, министр иностранных дел Англии лорд Дерби отправил ноту Горчакову. В ней говорилось, что русский император «отделился от европейского соглашения» и что последствия такого поступка будут весьма непредсказуемыми. Как всегда — Россия виновата во всем уже потому, что она Россия. Горчаков просто не стал отвечать на депешу. Тогда лорд Дерби вручил русскому послу в Лондоне ноту, где говорилось, что если военные действия перекинутся на некоторые страны, то Англия перестанет занимать нейтральную позицию и вступит в войну России с Турцией. Понятно, на чьей стороне. Места в ноте были перечислены — половина географической карты. Суэцкий канал, Египет, Константинополь, Босфор, Дарданеллы и Персидский залив.

Горчаков в ответ написал (есть немало историков, которые пишут, что он просто струсил, а англичане блефовали, воевать им было некем и нечем), что Российская империя признает Суэцкий канал важным для всемирной торговли и понимает, что там есть английские интересы и что войны там не будет. И на Персидский залив русское правительство не претендует. В итоге военное ведомство даже отдало приказ отозвать русские эскадры из Атлантики, из Средиземного моря и с Балтики. А их присутствие могло серьезно изменить ход войны. Удары по турецким морским коммуникациям неизбежно подорвали бы тыл противника. Но воевать пришлось на суше.

Существует мнение, что Петербург мог легко наплевать на все крики из Лондона. И ничего не произошло бы. Все равно англичане не влезли бы в войну. Однако события 1878 года, когда русско-британская война все же чуть не началась, показывают обратное. Так что в Российской империи имели основания опасаться войны на два фронта, к чему страна была не готова.

О Русско-турецкой войне 1877–1878 годов написаны сотни книг, опубликованы десятки мемуаров. И, пожалуй, нет смысла тут подробно разбирать ход кампании. Поэтому лишь вкратце напомним, как она протекала. В ночь с 14 на 15 июня 1877 года русская армия форсировала Дунай и вошла в Северную Болгарию, громя гарнизоны и разрозненные отряды противника. В очередной раз в истории русско-турецких отношений все заканчивалось типично: русские начинали лупить армию Османской империи, руководители которой до войны обещали уничтожить этих русских гяуров буквально одним полком. Русских солдат болгары встречали как освободителей. Люди плакали от счастья, понимая, что все закончилось: не надо больше бояться этнических чисток, карателей, что жизни их детей больше ничто не угрожает. Болгары видели, что их шли освобождать такие же православные славяне. Другое дело, что болгарская политика потом не была наполнена благодарностью к России. В двух мировых войнах Болгария сражалась против России, политика Болгарии сегодня тоже, скажем так, не слишком русофильская. Но это политика и политики. А обычные люди, болгары, и сегодня помнят, кто и какой ценой спас их от турецкого гнета. И гениальный Федор Достоевский писал, что, конечно, «братские» народы нас же первыми и предадут, но нет у России другого цивилизационного пути, нет другого выбора, кроме как встать на защиту славян и христианства. И война эта не столько за Болгарию и Сербию. Она за Россию.

«Оставить славянскую идею и отбросить без разрешения задачу о судьбах восточного христианства значит, все равно что сломать и вдребезги разбить всю Россию, а на место ее выдумать что-нибудь новое, но только уже совсем не Россию. Идею эту не видят и не признают теперь разве уж самые слепые из русских европейцев, да вместе с ними, и к стыду их, биржевики. Биржевиками я называю здесь условно всех вообще теперешних русских, которым, кроме своего кармана, нет никакой в России заботы, а потому взирающих на Россию единственно с точки зрения интересов своего кармана. Они кричат теперь хором о торговом застое, о биржевом кризисе, о падении рубля. Но если б эти биржевики наши были настолько дальновидны, чтоб понимать кое-что вне своей сферы, то они бы и сами догадались, что если б Россия не начала теперешнюю войну, то было бы им же хуже. Чтоб были “дела”, даже биржевые, надо, чтоб нация жила в самом деле, то есть настоящею живою жизнию и исполняя свое естественное назначение, а не была бы гальванизированным трупом в руках биржевиков. Если б мы не начали теперешней войны после всех цинических и обидных нам вызовов врагов наших и если б мы не помогли истязуемым мученикам, то сами же себя стали бы презирать. А самопрезрение, нравственное падение и за ним цинизм — мешают даже “делам”. Нации живут великим чувством и великою, всех единящею и все освещающею мыслью, соединением с народом, наконец, когда народ невольно признает верхних людей с ним заодно, из чего рождается национальная сила — вот чем живут нации, а не одной лишь биржевой спекуляцией и заботой о цене рубля. Чем богаче духовно нация, тем она и матерьяльно богаче…»[191]