Войны кровавые цветы: Устные рассказы о Великой Отечественной войне

Помню, была в сапогах, в легком платьишке, а ночь студеная. Добежала до стога, залезла в стог сена, так и осталась.

Сижу. Подходят бойцы, один говорит:

— Ты откуда?

Я рассказала, что иду в Москву. Они взяли меня, привели к генералу. Я тогда не знала, что это Панфилов был.

Он мне говорит:

— Это что за пацан? Ну-ка иди сюда!

А я говорю:

— Я не пацан. Я Мария Ивановна!

Он улыбнулся:

— Ну, для Марьи Ивановны ты еще молода.

Меня решили отправить в детский дом, но я расплакалась: мне понравилось у них, они меня накормили…

Ну, подумали и оставили меня дочерью дивизии. Сшили форму, дали сапоги. Первое время я разбирала почту, ведь приятно солдату получить весточку. Потом я стала телефонисткой. Я маленькой была, так подкладывали десять телогреек, чтобы до коммутатора достать могла.

Я решила изучить азбуку морзе и стала радисткой. Мне за хорошую работу присвоили сержанта. Так я стала в пятнадцать лет гвардии сержант…

А я была при гибели генерала Панфилова. Это было в Гусейнево. Я вышла на улицу. Вдруг слышу, кричит кто-то: «Врача! Врача!» Наша врач выбежала.

Смотрим, несут Панфилова. Он был тяжело ранен: мина рядом разорвалась, его и ранило. Ему оказали помощь, потом отправили в Истру, но спасти не удалось.

Когда Иван Васильевич погиб, то все солдаты говорили:

— Мы отомстим за своего батю!

Его все батей звали. Он был заботливый, простой, настоящий батя. Панфилов всегда был с солдатами, хотя вид у него был суровый.

…В дивизии были отважные ребята. Вот отважным был Слава Царьков! Однажды находился он в разведке и попал к немцам в плен. Его вместе с другими в церковь отвели. Он там выдрал из стены скобу и спрятал. Позже его повели на расстрел. Всех расстреляли, а он был меньше всех, и один немец его к обрыву повел.

Подошли к обрыву, Слава повернулся и ударил его (фашиста) скобой. Вышел из окружения, пробрался к своим.

…После войны я сначала жила в Калининграде, потом работала в совхозе «Чисмино». Когда услышала, что создается совхоз имени Панфилова, я решила, что мое место тут. В совхозе была секретарем парторганизации, потом ушла в доярки, тут я нужнее. Считаю, что каждый труд облагораживает человека.

5. Герои-панфиловцы у меня в доме стояли

Работала я на железной дороге, муж — бригадир пути, тут, на разъезде Дубосеково, и жили. Семья — четверо детей, пятая старуха, его мать, всего семеро. Дочь одна грудная, с ней намучилась, бегала по окопам. Другой девочке семь лет, мальчишке двенадцать с половиной да старшему семнадцать… Мужа не было при нас, его взяли туда, в Москву. Нас тоже эвакуировать хотели, да мы не думали, что немец придет. Даже говорить не могу, что мы пережили! С такой семьей осталась, мал мала меньше.

Наши у меня в будке стояли. Все время им готовила, варила. Хорошие они были ребята. Один такой здоровый, в шубе. Клочков комиссар рассылал их всё.

Много их было. Одни входят, другие уходят: в окопы, в разведку идут. Только когда столкнутся покушать. Да греться приходили: на дворе уж был снег, так в траншее холодно. А у них тут на поле траншеи нарыты, укрепились.

И Кольку-то моего в разведку посылали. Как-то гляжу — чтой-то у меня Кольки нет? А Нина, дочка: «Военные подозвали». Я им: «Ребята, что ж вы делаете? Вы мне их уложите!» Смеются: «Да ничего, они шустрые!»

Наши тут и там стояли, и в окопах были, и в Петелинке[1]. Немцы-то, видать, знали, всё пуляли, все на нас да на нас, вот и допулялись. Да нечего было нашим в упор им дать — вот что! А снаряды все оттуда буц да буц по будке! Буцали да буцали! Все пуляли! Мы в страстях жили. В тот раз и подкузьмили.

Я им говорю: «Ребята, может, сегодня придут. Надо бы хлебы испечь». А Клочков: «Они сегодня не пойдут, на праздник-то (с субботы на воскресенье). Навари щей». А мне бы хлеба напечь да детей проводить в убежество[2]. Убежество-то они нам зарань вырыли.

Ну, затопила я печку, наварила щей. Только хотела печь хлебы, начало нас глушить. Как шарахнуло — страшно! Сроду ничего не видели, а тут — батюшки! — бой! В дыму все! Мы — в убежество. Старуха сперва: «Я в будке останусь». А потом пришли — и стекол нет. Ни зеркалов, ни чугунов! Старуха глянула — ба! Вот тебе и ба! Все смешалось в будке.

Да, обманули нас немцы. Клочков хороший был. Все татушкал младшую (девочку), у него аккурат такая же осталась. Хорошо к деткам относился… Как сейчас вижу его. Красивый, пух на губе, русый чуб, сапоги хромоски, в ремнях. Хороший такой и веселый. Особенно веселыми они были накануне, вечером.

Говорила я им: «Перед пропастью[3] вы навеселях-то». А он — ничего, смеется. И нас покоит[4]. И нам говорит: «Состряпай и себе». А вышло — никому. Немцы все повыбивали. Чего же ждать хорошего? Только ладят: «Не пойдет он на воскресенье». А про бой что сказать? Шел бой, и все тут.

Глядим мы — танк к будке подъехал. У, очень большой, с дом! Немцы: русь, русь, вылетай! Орут: кала-мала, кала-мала, грозят прикладами…