Восприятие мира у детей

Жуиль (7 ½): камешек не чувствует ни жара, ни холода. «Если он упадет на пол, почувствует? – Да. – Почему? – Потому что расколется». «Стол может что-нибудь чувствовать? – Нет. – А если его сломать, почувствует? – А, тогда да!» «Ветер чувствует, когда дует в стену дома? – Да. – Чувствует или не чувствует? – Чувствует. – Почему? – Потому что дом мешает. Сквозь него не пролететь. Ветер не полетит дальше». «Назови, какие вещи не чувствуют ничего. – … – Стены могут чувствовать? – Нет. – Почему? – Потому что они не ходят [ответ, предвосхищающий вторую стадию]. – А если их повалить, почувствуют? – Да». «Стена знает, что она в доме? – Нет. – А знает, что она высокая? – Да. – Почему? – Потому что она совсем высоко, она знает, что она так высоко!»

Рейб (8;7): «Вода что-нибудь чувствует? – Нет. – Почему? – Потому что вода расходится [= она жидкая]. – А если поставить ее на плиту, она почувствует жар? – Да. – Почему? – Потому что вода холодная, а огонь горячий. – А дрова что-нибудь чувствуют? – Нет. – Когда горят, чувствуют это или нет? – Да, потому что дрова не могут защититься [!]. – Так чувствуют или нет? – Чувствуют».

Все эти случаи похожи друг на друга и исключают возможность простого внушения. При этом они достаточно нюансированы. Ребенок охотно наделяет сознанием все вещи, но вещи сознают не все. Так, ребенок отказывается допустить, что камешек чувствует укол, что солнце знает, сколько нас в этой комнате, что очки или пуговицы знают, где они находятся, и т. д. Зато как только появляется какая-то деятельность, и особенно сопротивление, появляется и сознание: по мнению Кена, корабль знает, что несет груз, но стол не знает, что его несут; по мнению Жуиля, ветер чувствует преграду, но стол не чувствует ничего, пока его не начнут ломать; по мнению Рейба, дрова чувствуют, что горят, потому что «не могут защититься», и т. д. Такие случаи интерпретировать просто. Говорить, что ребенок «наделяет вещи сознанием», можно разве что в чисто метафорическом смысле. На самом деле он никогда или почти никогда (хотя изредка так бывает, см.: L.P., с. 264) не задавал себе вопрос, сознают вещи что-нибудь или нет. Не проводя никакого различия между мыслью и физическими объектами, ребенок просто не задумывается о возможности действий, не сопровождаемых сознанием. Для него деятельность всегда имеет намерение и всегда сознательна. Если стену повалить, она это обязательно почувствует, если камень расколоть, он это поймет, если корабль нагрузить, ему придется сделать усилие, и т. д. Здесь проявляется первичное неразделение действия и сознательного усилия. Соответственно, настоящая задача в том, чтобы выяснить, как ребенок придет к осмыслению бессознательного действия, разделяя два понятия: действие и осознание действия, а не в том, чтобы понять, почему у детей сознание и действие кажутся неразрывно связанными.

Если бы мы хотели найти сходство между этими ответами детей и верованиями примитивных обществ, то областью поиска был бы не аффективно заряженный анимизм социальных ритуалов, а примитивные представления о физике. Мах упоминает по этому поводу историю индейского вождя Шуара, который объяснял, почему его людям не удается перебросить камень через пропасть: это потому, говорил он, что пустота тянет камень вниз, так же как она тянет и нас, вызывая головокружение, и камень теряет силы, необходимые для перелета через пропасть[29]. В связи с этим Мах заметил, что у примитивного мышления есть непреодолимая склонность рассматривать каждое субъективное ощущение как всеобщее.

И все же есть факты, осложняющие интерпретацию. Зададимся вопросом: действительно ли ответы, которые мы только что проанализировали, примитивны и относятся к первой стадии детского анимизма? Ведь мы знаем исключительные случаи испытуемых 5–6 лет, которые находятся на поздних стадиях, а главное, нам встречались дети 4–5 лет, у которых анимизм выражен весьма слабо.