Восстановление Римской империи. Реформаторы Церкви и претенденты на власть

Переход режима Юстиниана под воздействием событий к политике западной экспансии можно объяснить относительно просто, если внимательно посмотреть на его первые шаги у власти и конкретные детали приказов, отданных им Велизарию. Также благодаря Прокопию довольно легко уловить в повествовании драматизм реальных завоеваний, даже если его склонность разбрасывать в отдельные книги эпизоды, происходящие одновременно на различных фронтах, скрывает важные взаимосвязи. Однако еще более трудной является задача сформировать убедительное полное представление о завоевательной политике и ее последствиях в ближайшем и отдаленном будущем. Жесткая статистика – сколько стоило ведение этих войн, сколько налогов добавили завоеванные территории в бюджет империи и т. п. – отсутствует[154]. На повестке дня должна быть качественная оценка, а не статистический анализ, но это, наверное, не слишком удивительно с учетом того, что мы имеем дело с событиями, произошедшими в середине первого тысячелетия.

Однако, в сущности, чью точку зрения должны выбрать мы, давая такие оценки? Настоящая проблема с вопросами типа «Была ли политика западной экспансии Юстиниана хорошей?» (варианты которых можно увидеть во многих университетских экзаменационных работах) состоит в том, что если ответ – «хорошая», то с чьей точки зрения? В эпоху национализма в западной историографии имелась тенденция рассматривать государство как «хорошее», а о достижениях обычно судили по тому, как они влияли на процветание (или как-то иначе) центров политической власти. Но это только одна возможная точка зрения, и важно попытаться отдать должное каждому, вовлеченному в торнадо завоевания, которое начал Юстиниан.

Для многих людей, имевших к нему отношение, опыт войны был разрушительным. В частности, две войны уничтожили политические элиты вандалов – аланов и готов, которые были основой двух государств в Северной Африке и Италии. В некоторых недавно написанных работах просматривается сильная тенденция недооценивать реальность этих объединений в связи с тем, что это не были единые, связанные общей культурой народы, придуманные учеными, работающими в эпоху национализма. Вместо этого предлагается считать, что они являлись свободными группами людей, которые могли в любую минуту появляться и исчезать, при этом их политическое уничтожение, разумеется, не вызывало каких-то крупных людских потерь. Но как мы уже видели, в то время как эти субъекты, безусловно, не были древними «народами», минималистский взгляд на их историческую значимость фактически основывается лишь на полупонимании того, как работают групповые идентичности. Да, некоторые люди могут – и делают это – изменить групповую идентичность, и один важный ингредиент идентичности находится главным образом в голове: идентичность, которой, как вы сами считаете, вы обладаете. Но собственная оценка человеком того, что кроется в его голове, должна быть признана более многочисленной группой людей – то, что таится в вашей голове, есть своего рода притязание, которое может или не может быть признано группой, частью которой вы хотите являться, и групповые нормы меняются во времени и пространстве. Некоторые группы предлагают относительно жесткие нормы людям, которые желают быть или являются их частью, и поэтому их существование более прочно; другие же этого не делают. Поэтому, чтобы перейти от старого представления об абсолютной устойчивости к новому видению полной подвижности, нужно перейти от одного чрезмерного упрощения к другому.