Время других. Книга про поэтов

Видимо, именно там, на этом клочке так и не понятно чьей земли, принадлежавшей то последовательно, то параллельно, то целиком, то по частям России, Турции, Румынии, Советскому Союзу, Украине, Молдавии и еще невесть кому, на сквозняках ХX века, продувавших со всех сторон этот беззащитный кусочек пространства, Кирилл обрел стойкий иммунитет к любой идеологии, к любой системе аксиом.

Помимо одной: не убий, не укради, далее по тексту…»

Владимир Строчков, еще один из тогдашней плеяды студийцев, тоже искал объяснение «феномена Ковальджи» в его происхождении: «Говор у него был мягкий, с мягким знаком после „л“ – это от его теплого, южного, бессарабского детства, от болгарско-армянской крови, от болгарской его фамилии.

Ковальджи – это ведь вовсе не от коваля-кузнеца, а от кавала, деревянной флейты с мягким, негромким, чуть сипловатым голосом. Его голосом.

Кавалджи – это музыкант, который играет на кавале. Музыка кавала не из тех, что зовет за собой, но из тех, что помогает найти путь в тумане. Таким был и он – не указывал пути, только негромко, мягко, неприметно и ненавязчиво помогал искать свой путь».

Однако за этой негромкостью и ненавязчивостью, а точнее – за природной деликатностью и интеллигентностью, скрывалась недюжинная твердость.

Кирилл многим рисковал, своим авторитетом и олимпийским спокойствием прикрывая всю нашу чумовую поэтическую вольницу.

Нам-то что – а его вызывали, угрожали, требовали объяснений.

Справедливо написал об этом Владимир Аристов: «Он был обезоруживающе спокоен и убедителен, когда отстаивал то (и тех), в чьей поэтической и жизненной правоте был несомненно уверен. И разом высыхал клей на политических ярлыках, которыми уже собирались облепить того или иного персонажа».

Однажды, когда Кирилла в очередной раз вызвали на ковер в не к ночи помянутый партком Союза писателей, я, не будучи ни членом партии, ни членом писательского союза, уныло его сопровождал (староста!).

Наслушавшись грозных речей (тогда возмущение вызвали, помнится, эпатажные тексты юного Гуголева), готов я был уже выступить с возбужденно-решительным «Нет!», опровергая одно бредовое обвинение за другим – и не понимая тогда, что тем самым невольно попал бы в не мной заданную систему идеологических координат, которая сама по себе абсурдна.

Однако первым, естественно, должен был отвечать Кирилл.

Я ждал и от него столь же решительного «Нет!», а он встал, оглядел мрачный президиум и спокойно спросил:

– Ну и что?

И как-то все сразу встало на место.

Кирилл еще что-то говорил – как всегда, не повышая голоса, вспоминал, как не последние поэты иных эпох еще куда хлеще эпатировали публику, наносили пощечины общественному вкусу и проч., потом я что-то запальчиво вякал, но это было уже не важно.

Это его «Ну и что?», эта негромкая, но несокрушимая свобода в мягком, корректном, совсем небольшого росточка и совсем непоэтического вида человеке застряла в памяти навсегда.

2017

<p>Надпись на книге стихов Нины Искренко «ИЛИ»</p>

сегодня пятница или суббота?сегодня вольница или свобода?был выбор сделан или удачен?был голос вечен или не очень?а завтра сбудется или сорвется?а где в провинции или в столице?а завтра к рынку или за рамки?а как из крынки или искренко?

1991

<p>Ерёма. Десять флешбэков и одни похороны</p>

(флешбэк № 1: война объявлена)

– Ерёма, ты, что ли?

– Наташа! Война объявлена.

И трубку повесил.

Наташа в ужасе бросилась на кухню, к радиоточке.

Ни-че-го.

Мальчик едет в Тамбов, чики-чики-чики-чики-чики-чики-та.