Время других. Книга про поэтов

Нет, в Тамбов мальчик поедет позже. Тогда цвела лаванда, горная лаванда, наших встреч с тобой синие цветы…

Выглянула в окно.

Никаких волнений в природе и обществе. Тихие, сонные, безлюдные тогдашние Патриаршие.

Все-таки врубила телек. Мало ли.

Играй, гармонь. Воскресенье в сельском клубе.

Какой это был год? Да любой.

Война могла быть объявлена всегда.

Но ни мобильных, ни всемирной паутины, ни соцсетей не было, ни даже пейджеров. Одна лаванда, хит восьмидесятых. Стало быть – тогда.

Наташа не сразу пришла в себя.

Ну, Ерёма… Вот же сволочь!

(Это когда я с работы вернулся.)

Вечером Ерёма снова позвонил, но уже в дверь.

– Я же пошутил…

– Ну и шутки у тебя, Ерёма.

* * *

После всех суетливых и неловких посмертных хлопот нашли место.

Село Никольское, неподалеку от Домодедова.

Там церковь, погост. И Саша Волохов там, он же отец Александр.

Надо цветы по дороге купить. Вроде положено.

Ерёме?

Глупо.

Еще и загребут в цветочной лавке. Ковидная изоляция уже не тотальна, но мало ли.

Не загребут, отговорюсь.

И не тем отговорюсь, что еду друга хоронить, а тем, что еду на «мероприятие на открытом воздухе». А такое разрешено. Вот время…

Дальнейшее движение по навигатору снимает вопрос.

Цветочные лавки не просматриваются, нет даже бабуль на обочинах с букетиками в ведрах.

Подмосковная дорога нынче туннель, глухие заборы до небес.

Слева и вовсе кремлевская стена. И черные слезы чахлой жимолости у глухих парадных ворот.

Черные ягоды, горькие слезы. Романсъ.

(флешбэк № 2: черные слезы)

Неминуемое приближение того, что двадцать лет спустя, внезапно перейдя на латынь, мир назовет «миллениумом», впервые настигло меня перед афишей на входе:

ПОЭТЫ КОНЦА ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ

Крупно, по диагонали.

Мелко, внизу – две наши фамилии.

Печатать нас тогда не решались, да и мы по редакциям не бегали, но волна какая-никакая катилась, вот и пригласили нас в редакцию модной молодежной газеты выступить «для своих», в закрытом режиме.

Можно «разговаривать через губу», а вот «слушать через губу» – едва ли.

Однако собравшиеся «свои», ежедневно гнавшие миллионными тиражами всяческую комсомольскую туфту, которую сами презирали, слушали нас именно так. Через губу.

Что-то дрогнуло, поплыло, когда Ерёма начал читать «Старую деву»:

Да здравствует старая дева,когда, победив свою грусть,она теорему Виетазапомнила всю наизусть.

Неуверенные смешки, растерянные переглядывания.

Хохот нарастал, а Ерёма мрачно чеканил, гвозди вбивал:

Малярит, латает, стирает,за плугом идет в борозде,и северный ветер играет

в косматой ее бороде.

Сидевшая в первом ряду всей Москве известная суровым нравом критикесса, выносившая на страницах газеты свои еженедельные приговоры, беззвучно плакала, размазывая черные слезы заморской косметики по красному лицу…

* * *

Церковь на пригорке – очевидный новодел, но без понтов. Из тех, что собирают по кирпичику.

Припарковался у ворот, поднялся к крыльцу.

Потянул на себя дверь.

Открыто.

Заглянул.

Никого.

Вышел.

Никого.

Прислушался.

Порывы ветра доносят отдельные гортанные гласные и матерные согласные неспешного диалога.

Пригляделся.

Поодаль, на пустыре, двое работяг с лопатами.

Огляделся.

Какой-никакой простор.

Редкие домики тонут в зелени, остатки рощицы вдали. Левитан, «Над вечным покоем».

Компактная подмосковная репродукция.

За церковью погост. На траве в беспорядке разбросано несколько старинных гранитных надгробий, старательно очищенных, с проступающими надписями.

Тут нужны детали, подробности, отставной штабс-лекарь или там кавалерственная дама, пара трогательных полустертых эпитафий, пара имен с ерами и ятями, желательно добавить хрестоматийно блеснувшее (на солнце) горлышко разбитой бутылки, на худой конец – залудить про трепещущий свет и тихий ароматный воздух…

Поздно уже под прозаика косить, в блокнотике все фиксировать. И не до того.

Новых захоронений не видно.

Я туда приехал? Вроде время назначенное. Дурацкая привычка являться вовремя.

Галя сказала, что они заказали автобус, собираются в Москве, на Патриках, и урну привезут. Эти точно опоздают.

Но где Волохов, отец Александр где?

И узнаю ли его сорок лет спустя…

(флешбэк № 3: студия)

Я сижу по центру, за большим общим столом (староста!), Ерёма стоит в дверях, как будто и здесь, и где-то еще.

Студия Ковальджи, силовое наше поле, центр притяжения поэтического поколения.

Мы были очень разными не только в стихах, но и в жизни. Едва ли многие из нас где-нибудь когда-нибудь пересеклись. Если б не стихи.

Вот в дверях студии появляется воздушная Юля Немировская с коробочкой столь же воздушных пирожных (где она их находила среди мрачных неликвидов советской торговли?).

На перевязанные шелковой лентой безе с эклерами неодобрительно косится Ерёма. Безе и эклеры – не лучшая закуска для позвякивающего в портфеле дешевого портвейна. Сойдет…