Время других. Книга про поэтов

Пригвожденный к столу ведущего, я предоставляю слово очередному стихотворцу и со с трудом скрываемой завистью наблюдаю, как Марк, Парщиков и Волохов бесшумно и ловко пробираются к выходу.

* * *

Ниоткуда возник мужик в жидкой бородке и глубокой печали.

Нешто Волохов? Не похож. Пониже, пожиже. И помоложе.

Невнятно поздоровались, спросил его про отца Александра.

– Уехал он куда-то. Видите: машины нет.

Уехал? Ничего не понимаю. Звоню Гале. Абонент вне зоны доступа.

Кому бы еще позвонить? Галя говорила, кто-то на своих машинах приедет. Кто? И, кстати, они-то где?

А те двое работяг? Может, что-то знают, может, там они могилу копают?

Уже не удивился, что и они исчезли.

Сквозь землю провалились.

Законы жанра.

(флешбэк № 4: исчезновение)

Невесть когда невесть почему мы оказались невесть где.

Ветер гулял в аэродинамических трубах московских окраин, еще и липкий снег сечет… Куда податься?

Спасительная мысль: неподалеку в панельной девятиэтажке проживает одна андеграундная поэтесса.

Ерёма проявил внезапный политес:

– Неудобно так заваливаться. Надо позвонить.

Будка телефонная на углу, роемся в карманах, двушек нет, нашлась одна.

Без толку – шнур оборван.

Что и требовалось доказать.

Да и номер я не так чтобы уверенно помнил.

На ощупь нашли подъезд, звоним в дверь.

Поэтесса открыла – тощая, босая, ошалелая, в слезах, соплях и черных кругах вокруг красных глаз.

Бросилась ко мне:

– Женя! Он ушел!!!

Он – кто? Ну не спрашивать же…

И тут я вспомнил (поздно!): ходил слух, что к ней переехал от законной жены один вполне официальный поэт, солидный такой, всегда при галстуке, как с доски почета.

Всех смущал, естественно, не сам адюльтер, а откровенное предательство, пошлая смычка андеграунда с официозом.

Судя по мизансцене, он только что сбежал обратно к жене. Поднимаясь в лифте, мы слышали тяжелый грохот ботинок бегущего по лестнице. Теперь понятно, чьи это были ботинки.

Да, попали. Как бы слинять. Промедление смерти подобно.

Я оглянулся, и… не обнаружил Ерёму.

Вошли мы вместе. Это точно.

Дверь за нами захлопнулась. Зуб даю.

Ерёма был тут же, в прихожей.

А теперь его нет. Нигде!

Слился со стеной?

Заплутал в дебрях малогабаритной двушки?

Торопливо и лицемерно посочувствовав поэтессе, я попятился к двери, рванул ручку за спиной, вылетел на лестничную клетку.

Деликатно закрыл за собой дверь.

Пусть этот гад, который застрял где-то там, в квартире, сам теперь расхлебывает!

И тут у лифта возник Ерёма.

Ниоткуда!

Я удивился и не удивился. В столбняке забыл о его способности бесследно исчезать, буквально растворяться в воздухе и потом ниоткуда возникать.

Мы молча вышли из подъезда, побрели к метро, не в силах переварить эти мексиканские страсти посреди московской зимы…

* * *

В кармане пискнул телефон. «Абонент появился в зоне доступа сети». Наконец с Галей созвонились. Скоро будут.

Пока говорили, подъехал пыльный жигуль, откуда вышли один поэт, один прозаик и две потрепанные музы.

Поэт знал место, повел нас за церковь через старые надгробия к ограде, показал свежий могильный колодец, прикрытый квадратной железякой на штырях.

– Тут и будет написано «Александр Ерёменко, король поэтов», – буркнул прозаик.

– Или «Старший матрос Ерёменко», – отозвался поэт.

Да, верно, когда он звонил, любил так представляться…

Наконец появилось то, что Галя назвала заказанным автобусом.

Вынесли урну, поставили на длинный дощатый стол во дворе, покрытый бесконечной клеенкой в разноцветный горошек.

Похоже, жизнь налаживается.

Как и смерть.

(флешбэк № 5: голодовка)

Все расселись за длинным столом вокруг праха Ерёмы в ожидании дальнейших указаний. Галя вызванивала пропавшего Волохова.

Юра, Ерёмин брат, приехал с женой из Германии – по своим делам, на неделю. Совпало.

Он не совсем кстати вспомнил, как втроем с Ерёмой и Волоховым, тогда еще не отцом Александром, направлялись они в такси на вечер поэзии «новой волны», где Ерёма вместо чтения стихов собирался объявить голодовку с требованием вывести советские войска из Афганистана.

Волохов всячески пытался эту опасную затею предотвратить, сначала словесно, выдвигая различные резоны, потом понял – бесполезно – и в отчаянии стукнул со всей дури бутылкой из-под пива по стеклу.

Он рассчитывал, что стекло в машине разобьется, ну хотя бы треснет, таксист сдаст их ментам, и затея Ерёмы сама собой растворится в обезьяннике ближайшего околотка.

Однако противоударное стекло не разбилось и даже не треснуло.

На вежливый вопрос Волохова, не сдаст ли водитель их все-таки в милицию хотя бы за хулиганское поведение, тот махнул рукой: себе дороже.

В итоге Ерёма выступил, голодовку объявил, никто его не тронул, никто вообще никак не отреагировал.

На следующий день он голодовку прекратил.

Войска остались в Афгане, их вывели три года спустя.

* * *

Галя звонит, Волохов не отвечает, поэт с прозаиком и музами переместились к могильным камням, удобно расположились, достали фляжку.

Юра вспомнил еще пару историй, потом спросил меня про прошлогодний кипеш в соцсетях: спасти Ерёменко! он в больнице! в опасности! к нему не пускают!