Время других. Книга про поэтов

зеркало пересыхаетамальгама фрактальнасамоповторы памятивыводятся на ржавый дисплейдуша отлетает без пафосаотчетность ежеквартальнав пространстве дробной размерностиэто еще смешнейвышел из подпрограммыоказывается к барьеруерёма достал лепажакогда компьютер зависсделал немало лишнегооказывается карьеруна скрижалях среди поправокостанется мой дефис1998

Кинжал Заремы

1

Данила выучил английский самым педагогически эффективным способом: влюбился в учительницу, очаровательную американку Деби – студентку, приехавшую в Москву преподавать на курсах языка, открывшихся в Староконюшенном на гребне глобализации.

– Ты понимаешь, мама, – говорил он, – у нее волосы совсем не такие прямые, как у тебя, они у нее как пружинки!

Дело принимало серьезный оборот. Сын настоятельно требовал, чтоб мы пригласили Деби к нам по случаю его десятилетия.

Мы готовили детский праздник: игры, фанты, шарады, призы и прочие мыльные пузыри, а тут иностранная подданная…

Да и как с ней общаться?

По-русски Деби не знала ни слова.

У Наташи английский на уровне советской школы, то есть никакой.

Я вообще франкофон.

И (главное) чем ее кормить?

Конец 80-х. В магазинах только крепостные стены маргариновой кладки. На рынке кое-что возникало, но на это не было денег. Грели душу разве что замороженные датские котлеты (гуманитарная помощь), пойманные однажды на рассвете в нашем «угловом» магазине и припрятанные в морозильнике для детского праздника.

А что если покрыть их сыром из моего школьного заказа, полученного ко дню учителя? Даже изысканно… Прокормим!

– А она-то согласится? – засомневалась Наташа, боявшаяся нанести сыну душевную рану отказом любимой женщины.

– Придет! – уверил я жену. – Ей же интересно, как аборигены живут.

И не ошибся. Деби охотно согласилась.

Помочь мне доставить ее к праздничному столу взялся верный друг Марк Шатуновский, дочь которого Роксана тоже была гостьей на нашем празднике. Прослышав о влюбленности Данилы, она нетерпеливо ждала появления заокеанской королевны.

Пока мы везли Деби в троллейбусе по Бульварному кольцу, Марк развлекал гостью светской (как он полагал) беседой. В троллейбусной давке, с трудом подбирая английские слова, Марк проповедовал нечто сложносочиненное про мифологию Москвы, периодически воспаряя к горним вершинам духа.

Деби с глуповатой улыбкой кивала, изредка улавливая смысл. Я с глуповатой улыбкой кивал, изредка улавливая имена. Бердяев, Лао-цзы, апостол Павел, Селин, Бергсон, Мандельштам…

Дети заждались и проголодались.

Наспех всех перезнакомив, гостей усадили за стол. Наташа торжественно вынесла на фамильном кузнецовском блюде плюющиеся расплавленным сыром шипящие котлеты.

–Porc? – вежливо спросила Деби, выставив указательный пальчик, когда Наташа попыталась положить гуманитарную помощь ей на тарелку.

– Да, да, и свинина там есть, и говядина. Хорошие котлеты, датские, – от напряжения и неловкости Наташа тараторила по-русски. Пытаясь при этом быть понятой, она растерянно добавила: – Да-ни-я… Копен-гаген…

– Керкьегор, Эльсинор, Гамлет, Андерсен, Амундсен, Туборг, – охотно продолжил я ассоциативный ряд, все дальше уводя от гуманитарных котлет.

Наташе, застывшей с тяжелым Кузнецовым в руках, моя ирония показалась неуместной.

– Она вас уже совсем не копенгаген, – меланхолично напомнил Марк.

–Porc? – удерживая улыбку своими нездешней белизны зубами, чуть настойчивее повторила Деби.

– Ё-мое, она иудейка, не будет она свинину! – наконец сообразил я и пошел на кухню за остатками мацы, которую прислали папе из синагоги.

Тоже в некотором смысле гуманитарная помощь.

2

Прямо со дня рождения я должен был лететь в Новосибирск на фестиваль поэзии «новой волны».

Буревестники новой волны Пригов и Друк были уже там.

Быть новой волной нравилось, лететь не хотелось.

Умотался, устал, да еще бронхит замучил, ночами я свистел, хрипел, рычал. Хотел написать: «как медведь», но врать не люблю – никогда не слышал, как рычит медведь. В зоопарк, что ли, сходить?

Рейс был ночной. Надеялся отоспаться. Но на взлете разболелся зуб.

– Такое бывает от перепада давления, – сочувственно сказала стюардесса, у которой я попросил обезболивающее.

Таблетки не нашлось. От сочувствия зуб не прошел.

Наконец удалось задремать. Но тут врубили свет: еду везут! И звук врубили: На теплоходе музыка играет, а я одна стою на берегу…

С тех пор на этот шлягер челюсть отзывается рефлекторно. Ноют зубы. Сразу все.

Проснулся среди аплодисментов приземления.

Хватило сил перетащиться в рейсовый автобус, направлявшийся в Академгородок.

Упершись лбом в стекло, снова вырубился.

Открыл глаза – светает.

За окнами автобуса ничего.

То есть абсолютно ничего.

Ни столбов, ни проводов. Ни будки какой.