Всеволод Кочетов. Страницы жизни, страницы творчества

Не будем возвращаться к «Третьяковке»: тут ошибка была осознана сразу же после ее открытия. Первоначальная неприязнь к Черногусу тоже понятна: когда у старого большевика милиция случайно обнаружила незарегистрированный маузер, то в ходе выяснения вопроса Черногус сгоряча наговорил о руководстве области, особенно о Денисове, такое, что следственные органы не без основания затеяли против директора краеведческого музея целое «дело». Что же касается Владычина, то он затронул самое сокровенное души Денисова...

Однако в отличие от Артамонова Денисов самокритичен, умеет признавать и исправлять свои ошибки. Преодолевая антипатию к Черногусу, он сам сделал первые шаги, чтобы установить личный контакт с этим человеком, убедился в его честности, и вскоре между секретарем обкома и старым коммунистом установились добрые, товарищеские отношения, а с помощью Черногуса — и с другими ветеранами партии, образовавшими при обкоме нечто вроде консультативного совета. Вместо забаллотированного Огнева на пост секретаря обкома по пропаганде кандидатуру Владычина выдвинул не кто иной, как Денисов. А ведь на областной партконференции Владычин более других критиковал первого секретаря обкома. После организационного пленума люди по достоинству оценили этот — шаг Денисова. «Железный мужик! — сказал кто-то. — Через все переступил. Через личное, через обиду, через критику».

Наиболее серьезная ошибка Денисова — история с Суходоловым. Верно, тянул секретарь обкома с его освобождением, хотя были сигналы: не справляется человек, отстал, выполняет планы за счет безоглядного износа оборудования. Но и здесь есть своя и логическая и психологическая «сообразность».

Дело в том, что когда первому секретарю обкома жаловались на Суходолова, то речь заходила не просто о товарище со времен войны, а о «друге, и даже больше, чем друге, — о человеке, которому Василий Антонович обязан жизнью». После одной из неудачных атак подразделения ленинградских ополченцев боец Суходолов под огнем наседающего противника полтора километра тащил на своей спине незнакомого ему полумертвого политрука, сам был ранен, но дотащил. Этим политруком был Василий Денисов. «Никто не забыт и ничто не забыто» — сказано не сегодня...

Денисов не раз предупреждал своего друга: жалуется на тебя народ, плохо работаешь, возьми себя в руки. Бесполезный разговор — Суходолов вполне доволен и собой, и своей работой, а все остальное считает наветами и кознями своих личных врагов, в число коих после решительного разговора был зачислен и фронтовой друг. А этот друг мучается: «Да, конечно, позиция Суходолова куда красивей, чем позиция Денисова. Суходолов спас жизнь Денисову, и вот, поправ не только фронтовую дружбу скрепленную кровью, но и чувство простейшей благодарности, Денисов снимает с работы Суходолова». Точнее сказать, не сам снимает, а вынужден разговаривать с министром о необходимости освобождения Суходолова. А потом еще объясняться на партийном собрании коммунистов химкомбината.

На резкий вопрос: а правда ли, что Суходолов ваш приятель? — Денисов чистосердечно рассказал все. Может быть, треть, говорится в романе, а может, и половина из тех, что сидели в зале, прошли войну, поэтому знали цену помощи на поле боя, цену фронтовой дружбе.

«— Еше объяснять? — спросил Василий Антонович.

— Нет! — почти одним дыханием сказала сотня, может быть, несколько сотен голосов, и это было как мощный вскрик. — Ясно!»

На этом собрании Денисов говорил и на другие темы, отвечал и на другие вопросы, и сошел с трибуны под горячие аплодисменты. А дома весело спросил сына Александра:

«— Ну как?.. Ты там среди народа сидел, все слышал.

— В общем народ хорошо к тебе относится, — ответил Александр. — Только больше не рискуй со своими приятелями. Жизнь спас — это хорошо, это тронуло. А если еще начнешь про кого-нибудь объяснять, что на одной парте с ним сидел да вместе коров пас, уже не поможет.

— Ну и ядовитый ты леший, Шурка! — сказал Василий Антонович добродушно. — Чужие люди и те, что называется, снисходительней, чем родной сын.

— А чужим, может, не так больно, когда чей-то родной батька спотыкается».

Полагаю, все ясно, все психологически оправдано и лишь подтверждает как-то сказанное Денисовым: «Я не из железобетона...» И это очень хорошо, что секретарь обкома человек, а не «железобетонный», «цельносварный» бюрократ и «боярин», каким изобразил Денисова местный пиит Птушков в своем подленьком пасквиле, стилизованном под «древний сказ».

И уже нет никаких оснований предъявлять Денисову счет в нарушении «нравственного кодекса» по отношению к Артамонову.