Всеволод Кочетов. Страницы жизни, страницы творчества

Повесть открывается тревожными раздумьями двух командиров, пусть разных рангов, но равно ответственных за судьбы тех, кто в эту теплую июльскую ночь по своей доброй воле мчится в теплушках эшелона навстречу неизвестности. Поезд приближается к фронту. Надо бы выспаться перед завтрашним днем, сулящим всякие неожиданности, но не спится недавнему начальнику инструментального цеха большого завода, а теперь командиру стрелковой роты Андрею Кручинину. Что ждет впереди всех собранных в этом вагоне? Что ждет вот этих смешных спорщиков, но прекрасных мастеров — пожилого лекальщика Бровкина и его молодого сменщика Козырева? Какая судьба уготована плановику-экономисту Селезневу или кандидату геологических наук Фунтику, не пожелавшему выехать из Ленинграда со своим институтом? Вячеслав Евгеньевич Фунтик готовил докторскую диссертацию, но уже 22 июня, услышав грозную весть, зарыл свою рукопись в дровяном сарае на даче и с первым поездом отправился в город, а полторы недели спустя получил винтовку и встал в общий строй с бывшими слесарями, монтерами, техниками, водопроводчиками.

В ту ночь не спал и командир дивизии ополченцев полковник Лукомцев, ожидавший в Кингисеппе прибытия своей дивизии. Нет, он не сомневается в мужестве своих бойцов и офицеров. Но ведь это все-таки ополченцы — мирные, славные люди, в большинстве никогда не служившие в кадровых частях Красной Армии. Он, Лукомцев, тактично, но настойчиво отказывался от командования таким войском. И тогда член Военного совета фронта сказал ему: «Вы должны гордиться, полковник. Вы поведете в бой ленинградцев, людей, которых водили в бои вожди нашей революции. Надеюсь, вы это помните?» Как было не помнить — Лукомцев сам из тех, кто дрался с немцами в восемнадцатом году под Псковом, оборонял Петроград от полчищ Юденича. И все же тревога не покидала полковника. Война, тем более современная, требует не только мужества и отваги, но и воинских знаний, навыков, мастерства. Как-то поведет себя дивизия в боях?

Однако первые же сражения рассеяли опасения Лукомцева. При всей своей воинской неопытности, а порой прямо-таки наивности, удивлявшей бывалых бойцов, высокий моральный дух ополченцев, их мужество и бесстрашие, сознание того, что за их спиной — город Ленина, оказались силой, способной противостоять бронированной мощи вышколенного, вымуштрованного, имеющего боевой опыт противника.

Писатель правдив, достоверен в изображении сильных и слабых сторон еще необстрелянных воинов. Это не какие-то лубочные чудо-богатыри, а живые люди со всей противоречивостью мыслей и чувств, порождаемых смертельной опасностью. Вот несколько штрихов из батальных сцен, рисующих боевое крещение ополченцев.

«Немцы поднялись в атаку. Они не бежали, не кричали угрожающе, а шли большими, длинными шагами, двигались массой сразу против всего фронта второго полка. Справа и слева, обгоняя солдат, не слишком торопясь, как бы нащупывая дорогу, ползли танки...

— Страшновато, батя, — прошептал Козырев и поднял воротник гимнастерки. — Это вроде, как в «Чапаеве» каппелевцы. А?

— Ну, брат... Ничего, — бодрился Бровкин. — Двум смертям не бывать. На рожон, Тихон, не лезь, а и спину не показывай. Даст бог, выдюжим.

Старик и молодой прислонились плечом к плечу: так было легче переносить опасность».

В этом бою ополченцам пришлось отражать и атаку осатаневшей немецкой пехоты, наступавшей под прикрытием танков, и оглушительно ревущую лавину мотоциклистов, вооруженных пулеметами, и, перейдя в контратаку, драться врукопашную. В горячке боя рассеялся, казалось, непреодолимый, унизительный страх, и тот же Тихон Козырев, только что в растерянности схвативший вместо винтовки саперную лопатку, сражается, как лев, вкладывая всю силу в удары штыком и прикладом. Он бил гитлеровцев с яростью, нисколько не думая о том, что это тоже люди, что у них где-то есть родители, жены, дети. Это были враги, злобные и беспощадные.

В общем, свое боевое крещение ополченцы выдержали с честью. Но отсутствие воинских знаний, опыта, сноровки еще будет сказываться на каждом шагу. Ведя своих бойцов в одну из первых атак, Кручинин замечал, как Селезнев неуклюже держит винтовку и жмурится от своего же выстрела; как Фунтик, забыв, должно быть, от волнения самые элементарные приемы стрельбы, вынимает из обоймы патроны и по одному вдавливает их в патронник пальцем. Кручинину хотелось подбежать к ополченцу, напомнить, как это делается, но Фунтик мчался дальше, не сгибаясь, пренебрегая опасностью.