Вся мировая философия за 90 минут (в одной книге)

Вот как Бердяев расценивает христианство в истории: «В известном смысле можно сказать, что историческое христианство создано церковью, религиозным коллективом как социологическим феноменом. Новое состояние религиозного коллектива (соборности) может многое изменить. Структура сознания тут играет огромную роль. Наиболее вечной, наиболее возвышающейся над социологической символикой мне представлялась эсхатологическая сторона христианства».

Бердяев не пытается определить момент своего обращения в христианство и не определяет его как резкий переход от совершенной тьмы к совершенному свету. Блеснувший однажды в душе свет он не считает божественным явлением, поскольку это не избавило его от внутренних противоречий, не принесло внутреннего покоя и не сняло сложных религиозных вопросов. «Для описания своего духовного пути я должен все время настаивать на том, что я изошел в своей религиозной жизни из свободы и пришел к свободе. Но свободу эту я переживал не как легкость, а как трудность». В этом понимании свободы как долга, как источника трагизма жизни философу был особенно близок Достоевский. «Именно отречение от свободы создает легкость и может дать счастье послушных младенцев. Даже грех я ощущаю не как непослушание, а как утерю свободы. Свободу же ощущаю, как божественную. Бог есть свобода и дает свободу. Он не Господин, а Освободитель. Освободитель от рабства мира. Бог действует через свободу и на свободу. Он не действует через необходимость и на необходимость. Он не принуждает Себя признать. В этом сокрыта тайна мировой жизни».

Единственным серьезным аргументом в пользу атеизма Бердяев считает трудность примирения Всемогущего и Всеблагого Бога со злом и страданиями в мире. Богословские же учения представлялись философу недопустимой рационализацией тайны. Бердяев не считал себя богословом, но в центре его религиозного интереса всегда находилась проблема оправдания Бога, которая была для него прежде всего проблемой свободы.

В этом вопросе Бердяева считали последователем Беме, которого философ действительно любил и почитал, но в данном случае он подчеркивает разницу в своих воззрениях и учении Беме. Бердяев поясняет, что у Беме первичная свобода находится в Боге, а у него — вне Бога, она «вкоренена» в Ничто. По Бердяеву, Бог действует духовно, а не магически, а потому его нельзя винить за то, что он присутствует во всяком зле и в страданиях. «Бог есть Дух. Промысел Божий можно понимать лишь духовно, а не натуралистически. Бог присутствует не в имени Божьем, не в магическом действии, не в силе этого мира, а во всяческой правде, в истине, красоте, любви, свободе, героическом акте». Чувство Бога как силы для Бердяева неприемлемо, никакой властью и всемогуществом Бог не наделен. Власть — слишком низменное понятие, чтобы его можно было перенести на Бога. К Богу, считает Бердяев, вообще неприменимо ни одно понятие, имеющее социальное происхождение: «В подлинном духовном опыте нет отношений между господином и рабом». В связи с этим важной задачей христианской философии, по мнению, Бердяева, является очищение и освобождение христианского сознания от социоморфизма. Теологи же как раз мыслят Бога в категориях социальных, особенно Бога-Отца, Бога как Творца мира.

«Я всегда сильнее чувствовал Бога-Сына, Христа-Богочеловека, Бога человечного, чем Бога-силу, Бога-Творца… В Бога можно верить лишь в том случае, если есть Бог-Сын, Искупитель и Освободитель, Бог жертвы и любви. Искупительные страдания Сына Божьего есть не примирение Бога с человеком, а примирение человека с Богом. Только страдающий Бог примиряет со страданиями творения. Человек есть существо, целиком зависящее от природы и общества,

от мира и государства, если нет Бога. Если есть Бог, то человек есть существо духовно независимое. И отношение к Богу определяется не как зависимость человека, а как его свобода. Бог есть моя свобода, мое достоинство духовного существа», — вот, пожалуй, основная суть религиозной мысли Бердяева.

В отличие от большинства людей, обратившихся в христианство, Бердяев стал христианином не потому, что перестал верить в человека, в его высшее назначение и творческую свободу, а потому, что искал более прочного и глубокого обоснования своей веры: «Мою веру не может пошатнуть необыкновенно низкое состояние человека, потому что она не основана на том, что думает сам человек о человеке, а на том, что думает о человеке Бог».