Высокие устремления

…Тело повело в сторону. Ноги подкашивались, но пока что удавалось не падать. Людоед мельком глянул вниз — и зачем только? Знал же, что ничего хорошего не увидит. Когти распороли белье, разворотили внутренности — того и гляди, начнут кишки падать под ноги. Боли не было. Ну то недолго, совсем не долго! Придет еще Госпожа, поцелует ласково…

Людоед бросил короткий взгляд в сторону. Что ж! Не так уж плохи наемники в деле! И пусть размен один на один, и ладно! Могло быть и хуже, доберись эти твари до отряда, где, после атаки палонгу, четверть мертва, а две трети изранено.

Раздался грохот тяжелых шагов, заглушая удары сердца. А вот и ты, дружочек! Заждался, чуть не умер от тоски!

В последний миг Ловчий увернулся, схватился левой рукой за бивень, скользкий от крови. Его крови! Правой — за олений рог. Дернул. И когда тварь начала поднимать голову, напрягая шею, рванул изо всех сил, жалея, что весу в нем так мало. Наклонил голову, вгрызся, чувствуя, как воняет протухшее давным-давно мясо.

Кишочные нити, которыми была пришита голова, начали лопаться, с визгом полосуя воздух. Ловчий продолжал давить и рвать зубами… Тупилак заворочал башкой, а она все сильнее и сильнее кренилась вниз, и нити все лопались и лопались.

Иные говорят, что перед смертью у людей проносится вся их жизнь — брешут! Перед смертью в глазах темнеет, и все.

Размен два на два — тоже хорош, если вовремя.

* * *

На горе стояла тень — будто медведь-великан. Внимательно смотрела сквозь. На льду убивали друг друга люди. Унаки, палонгу, темер-нюча, кого только там нет! Ай, хорошо убивали! Не жалея! Изо всех сил старались! Лили кровь, выпускали кишки, крушили черепа, выдавливали глаза…

Тень подняла голову — не только люди погибали! Кто-то убил обоих тупилаков. Тень принюхалась. С такими людьми стоило бы познакомиться поближе! Как можно ближе! Обнять, придавить, чувствуя, как чужая сила становится своей.

Разочарованно фыркнула. Мертвы! Жаль! Очень! С каждым днем, во льдах становится все тоскливее, а достойный соперник добавляет жизни даже тени.

Бесшумно развернулась и скрылась меж торосов, оставляя за собой лишь цепочку следов — будто медведь-великан прошел.

Глава 32

На ножи

Снег скрипел под полозьями нарт. Олени тяжело дышали, фыркали время от времени. Где-то в хвосте на одной ноте, прерываясь лишь, чтобы воздуху глотнуть, пронзительно орал Мах — и как только у разведчика глотка не треснула, вопить так долго? Суетный он какой-то! То ли дело, мертвецы, лежат тихонько, не орут. А что гадости думают, так пусть их… Лишь бы ночью не приходили! Чернильниц на всех не хватит.

Лукас с трудом переставлял ноги. Из легких вырывались мучительные хрипы. Перед глазами все плыло, а по спине то и дело пробегали струйки пота, леденея, добежав до задницы.

Изморозь выругался, смахнул рукавицей ледышки с бровей и бороды — намерзали от дыхания, чтоб их! Говорили ведь — брейся! Иллюзия тепла не стоит мучений, когда все обмерзает стягивающим панцирем.

Шедший рядом Дирк ободряюще похлопал по плечу.

— Ничего, рядом уже, рядом!

Лукас кивнул бургомистру, попытался прибавить шаг. Нугра, действительно, была уже где-то рядом. Очень близко! Обмороженный нос, казалось, ловил запахи дыма. И тепла… Лишь бы дойти! Будет обидно замерзнуть в сотне ярдов от ворот! Смертельно обидно! И глупо.

Нечеловеческий холод пришел не сразу. Он таился среди торосов, косился на победителей, выжидал, пока уцелевшие погрузят на нарты тех, кому не повезло, и разделятся — раненые и мертвецы в город, те, кого не коснулось вражеское оружие — на Гусиный.

А потом холод кинулся на спину разъяренной росомахой. Вгрызся в носы, уши, щеки. Подбирался к пальцам, потрескивал синеватыми прозрачными клыками.

К такому внезапному подарку судьбы — не могла такая стужа прийти, не могла — до настоящего Холода еще месяц-полтора, не были готовы ни наемники, ни унаки. Легкая одежда, обувь. Одно одеяло на двоих, да три меховых покрышки на всех.

Оставалось только бежать. К людям, к теплу. И они побежали.

Холодно было и оленям, и людям. Живым. Мертвые лежали на нартах, смотрели помутневшими глазами, которые сами стали льдом, в небо. Им уже было все равно. Их невезение кончилось.

* * *

…Из-за спин убегавших в панике подонков выскочили два монстра, выбравшихся из лютого-прелютого кошмара — неделю пить надо, не меньше! И самое крепкое, самое дешевое и гадкое!

Лукас вскинул арбалет, опустил тут же — далеко, стрела уйдет мимо, как ни старайся! Подхватил корд, воткнутый до того, перед собой в снег, побежал вперед, спотыкаясь о трупы. Один из «трупов», палонгу, в расколотом шлеме — этакий кашалот — квадратная огромная морда — шевелясь полураздавленной гусеницей, попробовал схватить за сапог. Изморозь остановился, не раздумывая, ногой или кордой, изо всех сил пнул плоское лицо. Хрустнула шея, руки врага разжались.

По воздуху пронесся странный звук — словно кто-то подул в горлышко огромного кувшина. Все вокруг задребезжало, зашумело, закачалось… Лукас упал, успев в последний миг развернуть арбалет — иначе быть дуге сломанной, на таком морозе много не надо!