Взрослых не бывает и другие вещи, которые я смогла понять только после сорока

Однако не все прошло гладко. Друг моего отца увидел этот журнал в приемной у зубного врача и показал его папе. (Отец похвалил меня за литературность изложения.) Друзья и коллеги Саймона – мужского пола – засыпали его поздравительными электронными письмами, но его родственники (которые, как я считала, не боятся обсуждать любые темы) словно воды в рот набрали. Некоторые из моих подруг жаловались, что я слишком высоко задрала планку именинных подарков: их мужья тоже стали требовать на 40-й день рождения секса втроем.

Кроме того, эта статья вернула мне сексапильность. Мужчины, которые раньше на меня даже не смотрели, теперь не сводили с меня глаз и одаривали меня заговорщическими улыбками. Женщины намекали, что не отказались бы принять участие в следующем аналогичном предприятии. («Я готов», – говорил мой муж в ответ на каждое потенциальное предложение.) Даже мой психотерапевт вроде бы начал находить меня более интересной личностью. Когда я перевожу разговор с секса втроем на другую тему, он настойчиво возвращает его обратно.

– Вы утверждали, что это было великолепно, – сказал он.

– Я не утверждала, что это было великолепно, – ответила я. (Позже он признался, что прочитал мою статью в интернете.)

Этот опыт дал мне новый заряд сил, и следующие полтора года я провела за компьютером, работая над своей книгой. В ней я, основываясь на своих наблюдениях, рассказываю о том, как французы воспитывают детей. Со своими детьми я почти не виделась, передав большую часть родительских обязанностей мужу, и питалась устрашающим количеством пирожков. (Мало кто знает, что написание книг способствует набору лишнего веса.) Впервые после переезда во Францию я даже пропустила несколько распродаж, которые здесь проводятся дважды в год. Дошло до того, что у меня завелись вши – похоже, я заразилась ими от детей. Я часами сидела за компьютером, периодически поскребывая в голове.

Одним апрельским днем, умяв целый кекс, я открыла почту, прикрепила к письму файл с рукописью и нажала кнопку «Отправить». Впереди меня ждало полгода редактуры, но основная работа была завершена.

Десять минут спустя я рухнула в постель. Несколько последних месяцев я держалась только на адреналине и углеводах, но теперь осознала, что у меня ноет все тело, особенно спина. Я проспала двенадцать часов подряд, а в следующие два дня почти не вылезала из постели.

Когда я все же поднялась, выяснилось, что боль в спине никуда не девалась. Очевидно, причиной послужило ненормальное количество часов, проведенных за клавиатурой компьютера. Я заказала себе скамеечку для ног и новый монитор, перед которым можно сидеть не горбясь. Я съездила на другой конец города к врачу, которая порекомендовала мне сеансы массажа.

После массажа боль только усилилась. Еще через пару месяцев я уже не могла взять на руки своих сыновей, а шею поворачивала всего на несколько сантиметров, да и то с трудом. Вскоре боль стала такой нестерпимой, что не давала мне спать по ночам. Если один из сыновей подскакивал ко мне, чтобы я его обняла, у меня от боли из глаз катились слезы.

К концу августа у меня появились припухлости в районе паха. Я отправилась к тому же врачу, которая четыре месяца назад назначил мне массаж. При виде моих припухлостей она явно запаниковала. Велела мне сдать кровь на анализ и направила меня к терапевту. Это оказался мужчина с гривой лохматых волос и резкими манерами в духе сумасшедшего ученого. Ознакомившись с результатом анализов, он сказал по-английски с чудовищным акцентом:

– У вас что-то очен сериозное.

Он не знал, что именно.

Следующие несколько недель я проходила всевозможные обследования. Узнала, как по-французски называется МРТ. Я лежала лицом вниз на столе, а врач извлекал у меня из бедра пробу moelle osseuse – то есть костного мозга. (Врач был невероятно похож на среброволосого Доминика де Вильпена – французского министра иностранных дел времен войны в Ираке.) Пару дней спустя другой врач уносил на блюдечке один из моих лимфатических узлов, похожий на конфетку драже красного цвета.

Я проводила свои дни в парижском метро. В руках у меня были большие пластиковые пакеты со снимками и сканами. (В Америке врачи держат их у себя; во Франции их отдают пациентам.) Стоило мне на очередном приеме проявить малейшее беспокойство, мне тут же предлагали рецепт на зонакс. Я делилась этими маленькими белыми таблетками с Саймоном – без них мы уже не засыпали.

Параллельно я редактировала рукопись книги. В тот день, когда я отправила в издательство вычитанную верстку, у меня была назначена позитронно-эмиссионная томография. Мужской голос давал мне указания по-французски: «Не дышите», «Не двигайтесь». Я лишь недавно научилась принимать решения, но, лежа внутри той трубы, понимала, что никакие решения от меня уже не зависят.