Зачем России Европа? - Избранные статьи

И закончится хорошо оно поэтому не могло, с самого начала было, можно сказать, беременно катастрофой. А имея в виду тогдашний статус России как европейской сверхдержавы, катастрофа эта должна была быть внешнеполитической. В двух словах, предстояло нашему неудачливому самодержцу этот статус угробить. Но случилось это не сразу.

В ОЖИДАНИИ РЕВОЛЮЦИИ

Ирония была в том, что и этой катастрофой обязан был самодержец декабристскому восстанию. Точнее тому, как он его сам себе объяснил. Тут, впрочем, никакой загадки нет. Как еще мог объяснить его самодержец, если не «безумием наших либералов»? И в том, что истоки этого безумия -- на Западе, было для него во второй четверти XIX века так же очевидно, как для Путина во втором десятилетии XXI.

Но в отличие от Путина, получил в наследство наш самодержец не периферийную нефтегазовую колонку, а грозную сверхдержаву, перед которой трепетала Европа. А это само собою предполагало, что одним лишь закручиванием гаек в разболтавшейся и до безобразия вестернизированной в александровские времена России дело не ограничится. И неизбежно замаячит перед ним и континентальная задача по искоренению либерального безумия в самом его логове, в «гниющей» Европе (иначе, чем «гниющей», и не представляли ее себе в националистических кругах постдекабристской России). Не было ни малейшего шанса, что она сама справится с порожденным ее же моральной распущенностью либеральным безумием, которое, как хорошо знал самодержец, чревато революцией.

Справиться с этой назревающей европейской революцией могла только могущественная Россия. И ее самодержец Справился же он со своими декабристами. А уж с европейскими-то... Тем более, что, как убеждали самодержца, националистические идеологи, нет для него ничего невозможного. Вот образец тогдашней националистической риторики: «Спрашиваю, может ли кто состязаться с нами и кого не принудим мы к послушанию? Не в наших ли руках судьба мира, если только мы захотим решить ее? Что есть невозможного для русского Государя?.. Пусть выдумают ему какую угодно задачу, хотя подобную той, кои предлагаются в волшебных сказках. Мне кажется нельзя изобрести никакой, которая была бы для него трудна, если бы только на ее решение состоялась его высочайшая воля» Это Михаил Петрович Погодин, хорошо известный как историк России и совсем неизвестный как влиятельнейший в свое время идеолог. Мы не раз еще с ним встретимся и -- настанет час – услышим из его уст совсем другие песни. Важно лишь что в 1840-е славословия Погодина совершенно совпали с представлением о роли России в мире и с характером самого царя. Он был тщеславен, наш самодержец, и отчаянно завидовал славе покойного брата. При всех их различиях в одном сыновья Павла I были похожи, как близнецы. А именно в том, что снискать бессмертную славу и вечную благодарность потомков русский царь может только на европейской арене. Старший, Александр, добился своего, загнав Наполеона на остров Св. Елены. Святейший Синод, Государственный совет и Сенат пожаловали его титулом Благословенного. Подобострастные коллеги по Священному союзу именовали его не иначе как Агамненоном Европы. У младшего, Николая, своего Наполеона не было. В его время место великого корсиканца заняла в качестве «возмутителя спокойствия» европейская революция (она же источник либерального безумия в России). И потому единственной для Николая возможностью сравняться славою с покойным братом ( и в то же время положить конец либеральной заразе) было сразиться с революцией, как Александр с Наполеоном, – и победить ее. Тогда уж он во всяком случае не меньше брата мог бы претендовать на прозвище Агамемнона Европы.

Федор Иванович Тютчев -- классик русской поэзии. Менее известно, что в свободное от стихов время подвизался он, как и Погодин, на ниве откровенно националистической идеологии. Вот как сформулировал он для самодержца эту соблазнительную задачу: «в Европе только две действительные силы, две истинные державы – Революция и Россия. Они теперь сошлись лицом к лицу и завтра может быть схватятся. Между тою и другою не может быть ни договоров, ни сделок. Что для одной жизнь, для другой смерть. От исхода этой борьбы зависит на многие века вся политическая и религиозная жизнь человечества».

Бенкендорф, который нашел формулировку Тютчева замечательно точной, обещал передать его Записку в собственные руки самодержца и как человек обязательный – все-таки шеф жандармов – исполнил свое обещание. Короче, в начале 1844 года Записка Тютчева «была, -- по свидетельству И.С.Аксакова, -- читана Государем, который по прочтении ее сказал, что “ тут выражены все мои мысли“». Таким образом вопрос о «собственном Наполеоне» был для нашего самодержца практически решен, смертельная схватка «двух истинных держав» -- в порядке дня. Оставалось ждать европейской революции.

ЗАЧИСТКА ТЫЛОВ