Зачем России Европа? - Избранные статьи

Россия могла быть сегодня великой европейской державой вместо периферийной нефтегазовой колонки, не поднимись из бездны культурной катастрофы 14 декабря 1825 года знаменитая уваровская триада, уверенная, по словам того же Соловьева, что Россия «и без того всех лучше». Не введи эта триада в оборот загадочную категорию «народности» — кодовое обозначение той второй России, что осталась по другую сторону пропасти, — превратив таким образом НАРОД в «великого немого», в сфинкса, в гигантскую загадку, которую «умом не понять» и которую каждое новое поколение будет стараться разгадать по своему, вкладывая в нее свои стеретипы. Хуже того, связав в триаде «народность» с православием и самодержавим, власть начинает процесс деевропеизации культурной элиты, разрушение дела Петра. В конце концов, ни в одной ведь великой европейской державе нет ни православия, ни самодержавия, ни тем более государственной идеологии..Вот и начинала Россия выглядеть ни на кого непохожей, уникальной, неевропейской.

...Но случилось то, что случилось. Мечта о воссоединении страны была забыта. И одно лишь осталось нам на память об этом потерянном для России поколении — неумирающая мечта о свободе. Читайте уцелевшую записку Гаврилы Батюшкова, переданную из Петропавловской крепости в ожидании смертного приговора: «Наше тайное общество состояло из людей, которыми Россия всегда будет гордиться... При таком неравенстве сил голос свободы мог звучать в России лишь несколько часов, но как же прекрасно, что он прозвучал!». И еще, пожалуй, статья из проекта конституции Никиты Муравьева: «Раб, прикоснувшийся к русской земле, становится свободным человеком».

МОМЕНТ ИСТИНЫ

Нам важно это понять, если мы хотим точно зафиксировать момент, когда пушкинское ЧУВСТВО «любви к отеческим гробам» начало превращаться в ИДЕОЛОГИЮ «государственного патриотизма». Искать его нужно в том, что наступило после поражения декабристов. А что, собственно, могло наступить в обществе, из которого вынули сердце, «все — по словам Герцена, — что было в тогдашней России талантливого, образованного, благородного и блестящего»? Что, если не глубочайший идейный вакуум, духовное оцепенение, пустота? «Первое десятилетие после 1825 года было страшно не только от открытого гонения на всякую мысль, но от полнейшей пустоты, обличившейся в обществе. Оно пало, оно было сбито с толку и запугано. Лучшие люди разглядывали, что прежние пути вряд возможны, новых не знали». Не в том, выходит, только было дело, что «говорить было опасно», но и в том, что «сказать было нечего».

Именно эту глухую безнадежность точно зарегистририровал в своем знаменитом Философическом письме Чаадаев. Вот как суммировал его смысл Герцен: «Все спрашивали, что будет? Так жить невозможно... Где же выход? „Его нет“ — отвечал человек петровского времени, европейской цивилизации, веривший при Александре в европейскую будущность России».

Выхода нет? Могло ли удовлетвориться этим страшным приговором поколение русской молодежи, подраставшее на смену декабристскому?

Но «выход» требовался не одной лишь молодежи. Он нужен был и власти. Надо было найти убедительное оправдание крепостному рабству и самодержавию в условиях, когда нигде в Европе ничего подобного уже не существовало (тамошний абсолютизм был не чета самодержавию — независимый суд он во всяком случае признавал, и «отцами нации» монархов там давно уже не считали). Что сделала в этой ситации власть, мы знаем: обзавелась собственной идеологией, смысл которой сводился бы к тому, что Россия — не Европа.

И с некоторой даже гордостью мог теперь заявить глава режима, что он отец нации и, чтоб совсем уж было понятно, что «деспотизм еще существует в России, но он согласен с гением нации». Иначе говоря, что возглавляет он нацию рабов. Так обрела свой «выход» власть. Так выглядела при ее зарождении казенная Русская идея. Сложнее было с молодежью.

Вторая русская идея

Молодежи-то деспотизм ненавистен был не меньше, чем декабристам. С другой стороны, однако, после 14 декабря екатеринский проект российского будущего («Россия есть держава европейская»), вдохновлявший декабристов, стал выглядеть в глазах нового поколения нереалистичным. Разве большинство русского народа не поддержало в этом конфликте самодержавие? И разве не учил нас Карамзин, что «именно самодержавие основало и воскресило Россию»? И что «с переменою государственного устава она гибла и должна погибнуть»? Если так, то следет ли, подобно декабристам, стремится заменить это спасительное самодержавие европейской конституцией?