Загадка крещения Руси

Византийские источники, характеризующие склавинов и антов, создают у читателя образ сильного, смелого, жестокого и многочисленного врага («силой и смелостью… превосходившие воевавших когда-либо против них»^{2}, свирепые племена^{3}, «полчища славян»^{4}, «толпы варваров»^{5}, «неисчислимое племя»^{6}). Иногда для усиления эффекта проводятся параллели с животным миром, от неопределенного «звери» («эти звери», «звериное племя славян»^{7}) до конкретного «волки» («волки-славяне», «любящие разбой волки»^{8}). Было бы заманчиво в определении «волки» усмотреть указание на тотемное животное. Однако это, скорее всего, поэтическая аллегория. Сравнение варваров с животным миром характерно для византийской литературы и рассматриваемого, и более позднего периодов^{9}. Перед нами традиционный образ варвара — свирепого звероподобного, лживого^{10} (интересно, что «варвары», в свою очередь, лживыми (льстивыми) считали византийцев) и безрассудного, в безумии своем напоминающем зверя^{11}. Это понятно: для византийца язычник — не вполне человек, а любой невизантиец в той или иной степени — варвар. В этом плане характерно название проповеди Феодора Синкела «О безумном нападении безбожных аваров и персов на богохранимый Град и об их позорном отступлении благодаря человеколюбию Бога и Богородицы», из которого следует, что «человек» для автора — синоним христианина, в данной случае, византийца^{12}.

Вместе с тем, византийская традиция, равно как и античная, отличала «северных варваров» (ведущих оседлый образ жизни) от «южных» (кочевников). Для характеристики последних особо применяется слово «мерзкий»: «богомерзкий хаган» (аварский)^{13} «мерзкий народ»^{14} и т. п. Типичное восприятие оседлым населением кочевников проявлялось и в том, что последних зачастую считали людьми «лишь в том смысле», что они обнаруживали «подобие человеческой речи»^{15}.

«Северные варвары» были византийцам гораздо ближе. Нередко по отношению к ним, наряду с неприязнью и чувством превосходства, проскальзывало уважение и даже идеализация. Не стали исключением из этого правила и славяне. Им приписывались простодушие и неиспорченность цивилизацией, а стереотипному образу безобразного варвара-кочевника противопоставлялся образ красивого, высокого варвара-славянина^{16}. И хотя «образ жизни» славян «грубый и неприхотливый», как и у кочевников, в отличие от последних^{17} «они менее всего коварны и злокозненны»^{18}.

Образно выражаясь, с точки зрения византийских авторов славяне й другие северные варвары — звероподобные люди, тогда как варвары-кочевники — «звери» (либо порождения «нечистых духов») с отдельными человеческими чертами^{19}.

Языческие представления и культовые действа славян, как правило, ускользали из поля зрения византийцев, поскольку воспринимались сквозь призму христианского мировоззрения, рассматривавшего мир как арену противостояния божественных сил с силами тьмы, возглавляемыми дьяволом. Только если Бог, Богородица, ангелы и святые играли активную роль, вплоть до личного участия в сражении на стороне христиан, то дьявол на страницах сочинений византийских авторов выполнял в некоторой степени пассивную функцию «подстрекателя» и «пакостника». Поэтому, с одной стороны, нападения варваров, и славян в том числе, могли трактоваться как «священный бич», направляемый Господом за грехи^{20}, с другой — сам же Господь, предстательством Богородицы или святых, отклонял его от христиан^{21}. Дьявол на этом фоне «мелковат». Он может сбить столку «толмача», побудив помогать ринхинскому князю Первуду, внушить тому же Первуду, находящемуся под стражей, «обратиться в бегство»^{22}, либо «с присущей ему хитростью» заблокировать опускание катаракты у городских ворот, оставляя их беззащитными перед осаждавшими славянами^{23}. Естественно, что дьявол всегда посрамляем, а опутанные его кознями находят погибель, как и произошло в первом случае с толмачом и Первудом. В ситуации же с воротами достаточно были одному из мастеров воскликнуть «по Божию внушению: «Христос с нами!»», как катаракта стала на положенное ей место.

Не в состоянии дьявол обеспечить победу язычникам. Только пока Бог карает их руками христиан, они и могут убивать и грабить^{24}.

Однако, оценивая воззрения христианской Византии, следует всегда помнить о роли античных традиций в ее жизни, в том числе и в религиозных представлениях. Подобно древнегреческим богам, Бог, Богородица, святые и ангелы могут лично участвовать в битвах. Особенно это наглядно проявляется в поэзии Георгия Писиды (первая половина VII века). Так, описывая осаду Константинополя 626 года, очевидцем которой являлся, христианский поэт рисует величественную картину, достойную Гомера: