Закат блистательного Петербурга. Быт и нравы Северной столицы Серебряного века

Во время скучнейшего доклада, звучавшего с думской трибуны и едва не усыпившего депутатов, Пуришкевич неожиданно для всех направился к местам эсдеков и развязно вынул из кармана несколько красных шелковых платков. Один из них он демонстративно швырнул меньшевику Евгению Гегечкори.

– Нахал! – раздался возмущенный крик Гегечкори. Весь покраснев, он бросил платок вслед Пуришкевичу.

– Это такое нахальство, которое превосходит всякие меры, – негодовал Гегечкори. – Если бы меня еще не было на месте! Хорошо, что я удержался. Не бить же мне его, в самом деле, и тем осквернять место, которое все, по-видимому, считают своим долгом уважать, кроме Пуришкевича. Впрочем, будь это кто-нибудь другой, а то – Пуришкевич… Ведь это – больной, несчастный человек.

В зале поднялся шум: одни возмущались, другие смеялись. Заседание парламента едва не превратилось в цирковое представление. Один из соседей эсдека Кузнецова, не успевшего запастись красной гвоздикой, громко вещал:

– Товарищ Кузнецов, это вам Пуришкевич подарок принес! Можете разорвать платок – и в петлицу! Это он так выражает сочувствие пролетариату.

Современники сравнивали темперамент В.М. Пуришкевича с вулканом…

Красный платок от Пуришкевича имел успех. Депутаты, как диковинку, внимательно рассматривали его. Директор думской канцелярии пошел к скамьям оппозиции и забрал платок.

– Пуришкевичу его верните! – кричали ему вслед эсдеки.

Конец всему безобразию положил гневный окрик председателя Думы:

– Господа! Так невозможно продолжать заседание. Работать в таких условиях нельзя!

Шум понемногу стих только вместе с исчезновением пресловутого красного платка…

«Дело Куприна»

В апреле 1908 года в Петербурге судили известного писателя Александра Куприна. Виной стали его порой весьма критические высказывания в отношении власти – как известно, Куприн сочувственно относился к оппозиционным кругам. Особенно ярко это проявилось во время первой русской революции.

В начале декабря 1905 года в петербургской газете «Наша жизнь» был опубликован очерк Куприна «События в Севастополе», где рассказывалось о жестоком подавлении бунта на крейсере «Очаков». Картину расстрела корабля Куприн наблюдал с Приморского бульвара. Он описывал, как слышал «вопли живого горящего тела», «треск лопающейся от жара брони», как с берега и с других судов тянулись «мертвенные лучи прожекторов, направленные на костер на черной воде». По спасающимся вплавь людям шла стрельба, карабкающихся на берег матросов приканчивали прикладами…

Правда, впоследствии Куприн признавал, что немного сгустил краски. Некоторые исследователи сегодня подтверждают, что, судя по документам и свидетельствам, на самом деле никакого бешеного расстрела «Очакова» не было. Невозможно предположить, чтобы командование Черноморским флотом ставило задачу уничтожить собственный новейший крейсер. Задача была иной – заставить мятежников прекратить огонь и спустить флаг. Согласно официальным отчетам, по крейсеру было сделано всего шесть залпов. Документы показывают, что огонь велся, прежде всего, орудиями малого калибра с тем, чтобы не пробить броневой пояс «Очакова».

Тем не менее, чувства Куприна, ставшего свидетелем расправы, можно было понять, и в своей статье он обвинил командующего Черноморским флотом вице-адмирала Чухнина в кровавой расправе над матросами. Публикация не осталась незамеченной: Чухнин отдал приказ о немедленной высылке Куприна из Севастопольского округа. Одновременно он возбудил против писателя судебное преследование. После допроса у судебного следователя Куприну разрешили выехать в Петербург.

Дело Чухнина против Куприна длилось долго и завершилось в апреле 1908 года слушанием в петербургском окружном суде. К тому времени Чухнина уже не было в живых. Писателя официально обвиняли в «распространении заведомо ложных слухов» о деятельности Чухнина. Вместе с писателем к суду привлекли бывшего редактора «Нашей жизни» и издателя профессора Ходского. По ходатайству прокурора допрос свидетелей проходил при закрытых дверях.

Постановлением суда Ходского приговорили к штрафу в 25 руб лей (или пять суток ареста), а Куприна – к штрафу в 50 рублей (или десять суток ареста). Любопытно, как дальше развивались события, о которых Куприн, как отмечают исследователи, даже и не догадывался.

Писатель в это время жил в Гатчине, и тамошний дворцовый комендант отправил секретную бумагу петербургскому губернатору, в которой говорилось о политической неблагонадежности Куприна, а потому просил запретить ему проживание в Гатчине, имевшей статус царской резиденции. Столичный губернатор, получив это послание, стал ходатайствовать перед департаментом полиции о воспрещении Куприну проживать не только в Гатчине, но и в некоторых уездах Петербургской губернии.