Закат блистательного Петербурга. Быт и нравы Северной столицы Серебряного века

Большинство выступило за закрытое голосование. За исключение Набокова проголосовал 91 человек (против – 36), Кедрина – 87 (против 40). Таким образом, Набоков и Кедрин оказались исключенными из собрания петербургского дворянства. Всем было совершенно понятно, что какими бы словами это решение ни прикрывалось, речь шла о политической расправе, а наиболее дальновидные представители дворянства понимали, что оно бросает тень на репутацию столичного дворянства.

Кедрин и Набоков не выражали особенного сожаления по поводу своего исключения. Набоков публично заявил, что в основе принятого решения – не что иное, как «недостойное чувство мелкой мстительности и партийности», а Кедрин подчеркивал, что не испытывает особенного уважения к участникам состоявшего губернского дворянского собрания, которых он назвал «дворянами-чиновниками». По его словам, решение собрания не удивительно, поскольку оно состоит «почти исключительно из чиновников, бюрократов малых и больших ступеней. Если бы собрание состояло только из дворян, мы не были бы исключены».

«По закону бить не разрешается!»

«Правовой нигилизм», о необходимости преодоления которого говорят сегодня на самых вершинах власти, увы, родился не сегодня и не вчера. К сожалению, давней традицией российского государства является неуважение закона со стороны самих его охранителей – стражей порядка. Облеченные хотя бы незначительной властью, они нередко наслаждались своей вседозволенностью.

Именно с такой ситуацией полицейского беззакония столкнулся в конце апреля 1908 года депутат Государственной думы от партии октябристов Годнев. В тот день около одиннадцати часов утра он вместе с депутатом Шингаревым, известным политиком кадетской партии, ехал по Калашниковскому проспекту (ныне проспект Бакунина), направляясь в Таврический дворец.

На одной из улиц внимание депутатов привлек стоявший на посту городовой, творивший кулачную расправу над каким-то мастеровым. Желая прекратить безобразие, Годнев тотчас же соскочил с пролетки, подошел к городовому и заявил, что «по закону бить не разрешается».

– А ты кто такой? Почему вмешиваешься? – недовольно спросил городовой.

– Я член Государственной думы, а вот и мой билет, – спокойно отвечал депутат.

– Ладно уж, пожалуйте в участок, – грозно велел страж порядка.

Годневу пришлось подчиниться, тем более что намерения городового были весьма угрожающими. Правда, в Рождественском участке Годнева после предъявления депутатского удостоверения сразу же отпустили. Явившись в парламент, он пожаловался на самоуправство городового председателю Думы Хомякову. Тот поговорил по этому поводу с премьером Столыпиным, который остался чрезвычайно недоволен происшествием.

На следующий день вопрос о поведении городового попал в повестку дня Государственной думы. Сначала в министерском павильоне прошла приватная беседа по поводу инцидента с участием замминистра внутренних дел, полицмейстера Мараки и других высокопоставленных лиц. Затем Годнев поднялся на думскую трибуну.

– Я совершенно удовлетворен извинением, принесенным мне лично полицмейстером. Я потому придал этому инциденту значение, что он имеет общественный характер. Такие вещи в столице недопустимы!

Затем выступил полицмейстер Мараки:

– Я считаю своим нравственным долгом извиниться перед депутатом за причиненную ему совершенно незаслуженную неприятность. Мы не можем допустить, чтобы такие полицейские чины оставались на службе.

Правда, Годнев пояснил, что вовсе не желает отомстить городовому, а хочет принципиального осуждения самоуправства. Чем же закончилась эта история? Полицмейстер Мараки собрал городовых и демонстративно поругал провинившегося стража порядка, дабы другим неповадно было. Увольнять его не стали, а только подвергли демонстративному взысканию.

Что ж, ситуация с Годневым стара как мир и как две капли воды похожа на сегодняшний день. Хорошо, что перед народным избранником извинились, дабы он не поднимал шума. А если бы на его месте оказался человек без депутатской корочки? Загремел бы, наверное, в участок, и дело с концом…

Осиновый кол в могилу реакционеров

День 16 декабря 1908 года многие политические обозреватели того времени называли «днем политической смерти крайних правых националистов». «Это день, когда они собственноручно обтесали осиновый кол и вколотили его в свою политическую могилу», – говорилось в «Петербургской газете». Дело в том, что крайне правые реакционеры потребовали, в духе Фамусова: «Собрать бы книги все, да сжечь».