Закат боярской республики в Новгороде

Много обид накопилось у псковичей на новгородцев. Уже полгода у них в «порубе» (погребе) сидели пековские «гости»—купцы. А сам архиепископ начал взимать неправедные поборы («мзду») с псковских священников — «в коего по рублю, в коего полтора».

Обиженные псковичи слали в Новгород посольства, жаловались великому князю в Москву.

Король Казимир вдруг проявил интерес к порубежным делам с Русской землей. Впервые за двадцать с лишним лет он приехал в Полоцк и здесь принял псковских послов. Однако переговоров «о порубежных местех и о обидных делех» он с ними вести не стал, отложив все это на осень. Но и в сентябре, когда съехались" литовские паны и псковские послы во главе с князем-наместником Федором Юрьевичем Шуйским, из четырехдневных переговоров ничего не получилось, кроме «истомы» и убытков,— послы «разъехались розно, а управы не учинив ничему ни котороя». В Литве явно что-то замышляли, чего-то ждали, на что-то надеялись... На что?

Воскресенье, 5 ноября 1470 года. В это осеннее утро в Новгороде умер архиепископ Иона. А уже через три дня, в среду, 8 ноября, в Новгороде оказался новый князь, Михаил Олелькович. Он «приехал в Новгород на стол» «из королевы руки», испрошенный новгородцами у короля Казимира. Подчеркивая это, псковский летописец отмечает, что он взял с собой «на похвалу людей много силно». «И новгородци й (его. — Ю. А.) приаше честно».

Кто же такой Михаил Олелькович, князь «из королевы руки»? В исторической науке его фигура оценивается по-разному. Одни исследователи подчеркивают его династическую связь с Русью, другие — политические связи с Литвой. Кто же ближе к истине?

Его прадед Ольгерд — знаменитый великий князь Литовский, гроза Русской земли, подходивший к самой Москве, но трижды отраженный Дмитрием Донским. Владимир, пятый сын Ольгерда, был посажен отцом в захваченном еще раньше Киеве и стал литовским князем древней русской столицы. Александр (Олелько) Владимирович, старший из трех сыновей этого князя, был женат на княжне Анастасии, дочери великого князя Василия Дмитриевича. Их сыновья Семен и Михаил, «испрошенный» теперь новгородцами, приходились, таким образом, двоюродными братьями великому князю всея Руси Ивану Васильевичу. Но в Вильне и в Кракове сидел Казимир Ягеллончик, тоже внук Ольгерда и двоюродный дядя этих киевских князей.

Родство, династические связи очень ценились в феодальное время. Браки были важным дипломатическим средством в международных отношениях. Посредством браков заключались союзы и даже .унии между монархиями. Брак Ягайлы Ольгердовича, например, с дочерью короля Казимира Великого превратился в унию между Литвой и Польшей, на сотни лет предопределившей судьбы этих крупных государств. Поводом к Столетней войне послужили династические права Эдварда III Английского на французский престол, проистекавшие из брака его матери, дочери Филиппа IV Французского, с Эдвардом II, королем Англии.

Роль родственных уз отрицать не приходится. Но все же, как всегда в истории, решающее значение имеют не символы, а реалии. Жизненно важные интересы общественных групп, классов, народов, государств и в первую очередь, и в конечном счете определяют линию поведения того или иного конкретного деятеля, его фактические симпатии, его политическое лицо.

Михаил Олелькович, в отличие от своего двоюродного дяди и многих других Олыердовичей, был не католиком, а православным. Это стало большим политическим козырем в его руках и в руках его новгородских сторонников. Это, без сомнения, делало его кандидатуру на новгородский стол, в общем, приемлемой для широкого общественного мнения города святой Софии. И это, конечно, имело гораздо большее значение, чем родство с великим князем на Москве. Не как родственник великого князя, а как православный князь из Киева был приглашен («испрошен») Олелькович на Новгородский стол.

Но все было далеко не так просто. Флорентийская уния 1439 года расколола русскую православную церковь. Западная ее часть, на землях, захваченных Литвой и Польшей, признала унию. Москва ее категорически отвергла. Митрополит Исидор, ставленник константинопольского патриарха, вместе с ним принявший унию, вынужден был бежать из Москвы. В Киеве появился свой митрополит, униат Григорий.

Уния во Флоренции была делом далеко не только вероисповедным. Это был важнейший политический акт: православная Византия наконец-то признала первенство католического Рима. Первенство церковное в средние века с необходимостью вело к первенству политическому. Вот почему так обрадовались унии в Вильне и Кракове — в руках католического государя Польши и Литвы теперь оказалось мощное средство для подчинения православного населения на обширных землях, отторгнутых от Руси. Уния давала возможность проникнуть и в саму Русь, сохранившуюся под эгидой Москвы.