Замогильные записки Пикквикского клуба

"Въ прекрасный воскресный вечеръ, въ половин августа, Джонъ Эдмондсъ подходилъ къ той самой деревн, которую, за четырнадцать лтъ, онъ оставилъ съ такимъ позоромъ и стыдомъ. Ближайшій его путь лежалъ черезъ кладбище. Какъ сильно забилось сердце въ его груди, когда онъ подошелъ къ церковной оград! Высокіе тополи и липы, озаренные послдними лучами заходящаго солнца, пробудили въ его душ воспоминанія давно прошедшихъ дней. Онъ представлялъ себ, какъ, бывало, смотрлъ на ея блдное лицо, и какъ глаза ея наполнялись слезами, когда она любовалась на его черты. Случалось иногда, эти слезы падали на его щеки, когда мать наклонялась цловать своего любимца; невинный малютка плакалъ и самъ, хотя не понималъ, отчего и зачмъ. И вспомнилъ Джонъ Эдмондсъ, какъ часто онъ рзвился со своими сверстниками по этому зеленому дерну, оглядываясь по временамъ назадъ, чтобъ уловить улыбку матери или услышать ея ласковое слово. Но вотъ декорація перемнилась, младенчество и первыя лта юности прошли: наступилъ періодъ нравственнаго омраченія, періодъ униженія, стыда, неблагодарности, позора… все припомнилъ Джонъ Эдмондсъ, и замеръ духъ въ немъ, и сердце облилось кровью…

"Онъ вошелъ въ церковь. Вечерня кончилась, народъ расходился, но двери еще не были заперты. Глухо раздались его шаги по чугунному полу, и онъ почти ороблъ отъ этого звука. Все было тихо и спокойно. Онъ оглянулся вокругъ. Ничего не измнилось: все т же старые памятники, на которые тысячу разъ смотрлъ онъ съ дтскимъ благоговніемъ въ бывалые годы; тотъ же маленькій налой съ полинялой пеленою, тотъ же алтарь, передъ которымъ такъ часто повторялъ онъ символъ вры и десять заповдей. Онъ подошелъ къ старой лож, гд такъ часто въ воскресные дни сиживалъ подл матери: ложа была заброшена, и обличала продолжительное отсутствіе особы, которой она могла принадлежать. Не было здсь ни Библіи, ни маленькой подушки, гд лежала священная книга. Быть можетъ, мать его занимала теперь другую, бднйшую ложу, или была такъ слаба, что не могла дойти до церкви одна, или… но онъ боялся подумать о томъ, что могло быть врне всего. Холодный потъ пробился изъ всхъ его поръ, и онъ страшно задрожалъ при выход изъ церкви.

"На церковной паперти онъ встртилъ старика и отступилъ назадъ при взгляд на него: то былъ могильщикъ, и Джонъ Эдмондсъ, въ бывалые годы, часто видлъ его съ заступомъ въ рукахъ. что-то теперь онъ скажетъ воротившемуся Джону? Старикъ поднялъ глаза на лицо незнакомца, проговорилъ "добрый вечеръ" и медленно побрелъ на кладбище. Онъ забылъ Джона Эдмондса.

"Спустившись съ холма, Джонъ Эдмондсъ пошелъ въ деревню. Погода была теплая. Поселяне сидли y воротъ своихъ домовъ, когда онъ проходилъ, или бродили въ своихъ маленькихъ садахъ, наслаждаясь ясностью вечерней погоды и отдыхая отъ трудовъ. Многіе взоры обращались на него, и не разъ онъ самъ бросалъ на об стороны пытливые взгляды, боясь и желая удостовриться, мотъ ли кто-нибудь угадать его въ этомъ мст. Почти въ каждомъ дом попадались ему незнакомыя лица; въ нкоторыхъ, однакожъ, угадывалъ онъ своихъ старыхъ товарищей по школ, бывшихъ мальчиками, когда онъ видлъ ихъ послдній разъ; но теперь они были окружены толпою веселыхъ дтей, народившихся посл его ссылки. Въ чертахъ одного старика, тщедушнаго и слабаго, сидвшаго съ костылемъ въ рукахъ на скамейк y воротъ, Джонъ Эдмондсъ угадалъ бывшаго земледльца, здороваго и сильнаго, какимъ онъ зналъ его за четырнадцать лтъ. Но вс, ршительно вс, забыли воротившагося Джона, и никто не привтствовалъ его ни поклономъ, ни ласковымъ словомъ.

"Уже послдніе лучи заходящаго солнца падали на землю, отбрасывая яркое зарево на желтые снопы сжатой пшеницы и растягивая на огромное пространство тни огородныхъ деревъ, когда Джонъ Эдмондсъ остановился, наконецъ, передъ старымъ домомъ, гд прошли его младенческія лта, и куда стремился онъ съ неописанной тоской въ продолженіе безконечныхъ годовъ своего заточенія и тяжкой работы. Да, это былъ точно онъ, родительскій домъ Джона Эдмондса. Вотъ палисадникъ — какой низенькій!.. a было время, когда онъ казался ему высокою стною, — вотъ и старый садъ. Новыя растенія, цвты, деревья; но здсь же, на своихъ мстахъ, и старыя дерева: вотъ величавый и пышный дубъ, тотъ самый, подъ которымъ тысячу разъ отдыхалъ онъ посл рзвой игры съ дтьми… О, сколько воспоминаній, грустныхъ и отрадныхъ, тснятся въ его грудь! Внутри дома раздаются голоса. Онъ становится на цыпочки; притаиваетъ духъ, прислушивается съ напряженнымъ вниманіемъ — нтъ: ни одного знакомаго звука! То были веселые голоса, a онъ зналъ хорошо, что бдная мать не могла веселиться въ разлук съ несчастнымъ сыномъ.