Замогильные записки Пикквикского клуба

Поутру на другой день посл событій, описанныхъ въ послдней глав, на двор гостиницы "Благо Оленя", что за Лондонскимъ мостомъ, на соррейской сторон, долговязый малый, перегнутый въ три погибели, ваксилъ и чистилъ щеткой сапоги. Онъ былъ въ черной коленкоровой куртк съ синими стеклянными пуговицами, въ полосатомъ нанковомъ жилет и срыхъ брюкахъ изъ толстаго сукна. Вокругъ его шеи болтался красный платокъ самаго яркаго цвта, и голова его украшалась блою шляпой, надтой набекрень. Передъ нимъ стояли два ряда сапоговъ, одинъ вычищенный, другой грязный, и при каждомъ прибавленіи къ вычищенному ряду, онъ пріостанавливался на минуту отъ своей работы, чтобъ полюбоваться на ея блестящій результатъ.

На двор "Благо Оленя" не было почти никакихъ слдовъ кипучей дятельности, составляющей обыкновенную характеристику большихъ гостиницъ. Три или четыре громоздкихъ воза, которыхъ верхушки могли бы достать до оконъ второго этажа въ обыкновенномъ дом, стояли подъ высокимъ навсомъ, распростертымъ по одну сторону двора, между тмъ какъ другой возъ, готовый, повидимому, начать свою дальнйшую поздку, былъ выдвинутъ на открытое пространство. Въ главномъ зданіи трактира помщались нумера для прізжихъ, раздленные на два длинные ряда темной и неуклюжей галлереей. Изъ каждаго нумера, какъ водится, были проведены по два звонкихъ колокольчика, одинъ въ буфетъ, другой въ кофейную залу. Два или три фіакра, одинъ шарабанъ, дв брички и столько же телгъ покатывались, безъ всякой опредленной цли, по различнымъ частямъ широкаго двора, и, вмст съ тмъ, тяжелый лошадиный топотъ и храпъ давалъ знать кому слдуетъ о присутствіи отдаленной конюшни съ двумя дюжинами пустыхъ стойлъ, по которымъ безпечно разгуливалъ самодовольный козелъ, неизмнный другъ и совтникъ усталыхъ коней. Если къ этому прибавить еще съ полдюжины людей, спавшихъ на открытомъ воздух подъ навсомъ сарая, то читатель получитъ, вроятно, довольно полную картину, какую дворъ "Благо оленя" представлялъ въ настоящее достопамятное утро.

Раздался громкій и пронзительный звонокъ, сопровождавшійся появленіемъ смазливой горничной на верхнемъ конц галлереи. Она постучалась въ дверь одного изъ нумеровъ, вошла, получила приказаніе и выбжала на противоположный конецъ галлереи, откуда было открыто окно во дворъ.

— Самъ!

— Чего? — откликнулся голосъ человка въ блой шляп.

— Двадцать второй нумеръ спрашиваетъ сапоги.

— Скажите двадцать второму нумеру, что сапоги его стоятъ смирно и ждутъ своей очереди.

— Не дурачьтесь, пожалуйста, Самъ: джентльменъ говоритъ, что апоги нужны ему сейчасъ, сію минуту! Слышите ли?

— Какъ не слышать васъ, соловей мой голосистый! Очень слышу, ласточка вы моя. Да только вотъ что, касатка: здсь, видите ли, одиннадцать паръ сапоговъ да одинъ башмакъ, который принадлежитъ шестому нумеру съ деревянной ногой. Одиннадцать сапоговъ, трещетка вы моя, должны быть приготовлены къ половин девятаго, a башмакъ къ девяти. Что за выскочка двадцать второй нумеръ? Скажите ему, сорока вы моя, что на все бываетъ свой чередъ, какъ говаривалъ одинъ ученый, собираясь идти въ кабакъ.

И, высказавъ эту сентенцію, долговязый малый, перегнувшись въ три погибели, принялся съ новымъ рвеніемъ за свою работу.

Еще раздался звонокъ, и на этотъ разъ явилась на галлере почтенная старушка, сама содержательница "Благо Оленя".

— Самъ! — вскричала старушка. — Куда онъ двался, этотъ пучеглазый лнивецъ. Вы здсь, Самъ. Что-жъ вы не отвчаете?

— Какъ же мн отвчать, сударыня, когда вы сами кричите? — возразилъ Самъ довольно грубымъ тономъ. — "Молчи и слушай", говорилъ одинъ философъ, когда…

— Молчи, пустой болтунъ! Вычистите сейчасъ же вотъ эти башмаки для семнадцатаго нумера, и отнесите ихъ въ гостиную, что въ первомъ этаж, пятый нумеръ.

Старушка бросила на землю башмаки и ушла.

— Пятый нумеръ, — говорилъ Самъ, поднимая башмаки и вынимая кусокъ мла изъ своего кармана, чтобъ сдлать замтку на ихъ подошвахъ. — Дамскіе башмаки въ гостиной. Это, видно, не простая штучка!

— Она пріхала сегодня поутру, — сказала горничная, продолжавшая стоять на галлере,- пріхала въ почтовой карет вмст съ джентльменомъ, который требуетъ свои сапоги. И вамъ лучше прямо приниматься за свое дло и не болтать всякаго вздора: вотъ все, что я вамъ скажу.

— Что-жъ вы объ этомъ не объявили прежде? — сказалъ Самъ съ великимъ негодованіемъ, отдляя джентльменскіе сапоги отъ грязной группы ихъ товарищей. — Я вдь прежде думалъ, что онъ такъ себ какой-нибудь скалдырникъ въ три пени за чистку. Вишь ты, джентльменъ и леди въ почтовой карет! Это, авось, пахнетъ двумя шилингами за разъ.

И подъ вліяніемъ этого вдохновительнаго размышленія м-ръ Самуэль принялся за свою работу съ такимъ пламеннымъ усердіемъ, что мене чмъ въ пять минутъ джентльменскіе сапоги и башмаки знатной леди сіяли самымъ яркимъ блескомъ. Полюбовавшись на произведеніе своего искусства, онъ взялъ ихъ въ об руки и немедленно явился передъ дверью пятаго нумера.

— Войдите! — воскликнулъ мужской голосъ въ отвтъ на стукъ Самуэля.