Занимательная история Церкви

Одним из самых сильных искушений монахов был соблазн уйти в мир или хотя бы переменить место своего подвижничества. Это чувство монахи называли «теснотой». Однообразие отшельнической жизни сильно угнетало, и монаху начинало казаться, что любая перемена будет к лучшему. Поэтому старцы никогда не уставали напоминать о пользе уединения. Когда к авве Моисею пришли за советом, как спасти душу, он ответил: просто сидите в своей келье, она всему научит. Не покидайте кельи, увещевали отцы, не переходите в другие, даже если вам что-то не нравится или мешает: это признак непостоянства и соблазна. Перейдя в другое место, найдешь там то же, от чего ушел. Как дерево, часто пересаживаемое с места на место, не дает плода, так и монах, переходящий из кельи в келью, не даст плода. Один монах каждый день говорил себе: завтра покину эту келью, но не сегодня; и через 9 лет борьбы искушение прошло. Другой инок, часто раздражавшийся на своих соседей, перешел в более уединенное место, но в первый же день в гневе разбил кувшин, случайно опрокинувшийся с водой на землю, и понял, что сбежал зря. Третий, когда сидеть в келье становилось совсем уж невыносимо, выходил и начинал «путешествовать» вокруг своего жилища, а потом возвращался и устраивал сам себе прием, словно вернулся из дальних странствий. Еще одного монаха искушал дьявол, говоря: ты не можешь ни поститься, ни трудиться, так помогай хотя бы больным, иди к людям. Но старец на это сказал: ешь, пей, спи, делай, что хочешь, только не покидай кельи.

Одиночество было необходимо для внутренней сосредоточенности, для молитвы, от которой могла отрывать любая мелочь, даже посторонние звуки. Кто-то из старцев, навестив своих собратьев, живших на берегу озера, удивлялся, как они могут вести отшельническую жизнь, все время слыша шум ветра в тростниках. Ради самоуглубления и духовной концентрации монахи старались вообще не замечать окружающего мира. Например, старец Силуан, поливая сад, накрывал голову капюшоном и не поднимал глаза, чтобы не смотреть на деревья. Отец Элладий двадцать лет ходил, не отрывая глаз от земли, даже чтобы посмотреть на церковь. Мать Сарра 60 лет прожила возле реки, ни разу на нее не взглянув. Евсевий, чтобы не смотреть на красивые окрестности и звездное небо, 40 лет ходил по одной узкой тропинке, повесив себе на шею тяжелую цепь и прикрепив ее к железному поясу, так что его голова от большого груза всегда была наклонена к земле.

С уединением были связаны молчание и отстраненность. Отцы учили: старайся ни во что не вмешиваться, никак себя не проявлять, будь как бы невидимым, мертвым. Ничего не говори, если не спросят, отвечай только «да» или «нет», никогда не спорь и никого не обличай, считая себя грешником хуже всех. Когда к отцу Пимену обратились с какой-то просьбой, тот ничего не ответил, и спрашивавший его ушел с огорчением. Пимена с удивлением спросили: зачем ты обидел человека? Он ответил: потому что все это меня не касается, я умер, а мертвые не разговаривают; пусть не думают, что я нахожусь здесь вместе с другими. Старец Агафон три года держал во рту камень, чтобы научиться молчать. Даниил даже в церкви во время службы прятался за столбом, чтобы никого не видеть и чтобы его никто не видел. А отец Арсений любил повторять: я часто раскаивался, когда говорил, а когда молчал — ни разу.

Неосуждение

В числе самых подкупающих и симпатичных качеств иноков были их человеколюбие и терпимость. Монахи часто проявляли беспощадную требовательность в отношении к себе, но как только они обращались к другим, их суровость превращалась в почти безграничную снисходительность. Никакие осуждения и обличения чужих грехов не допускались: наоборот, за грешников переживали так же, как за самого себя. Высказывания отцов на эту тему неисчислимы. Не осуждай блудника, даже если сам ты целомудрен: ведь Тот же, кто сказал «не прелюбодействуй», сказал и «не суди». Осуждая кого-то за грех, ты сам совершаешь грех. Даже если человек согрешил и отказывается это признать, не надо его обличать: скажи только — впредь не греши, и этим побудишь его к покаянию. Узнав, что кто-то из иноков согрешил, старцы плакали: «Сегодня он, а завтра я!» Когда пресвитер выгнал согрешившего инока из церкви, авва Виссарион встал и вышел вместе с ним, сказав: «И я грешник». А авва Феодор, узнав, что один из монахов ушел из скита и возвратился в мир, заметил: что же тут удивительного? Поражаться надо, если услышишь, что кому-то удалось спастись.