Западный канон

Так пусть идет — и да будет он благословен!И, хотя в этом пространном одиночестве,Куда его занесли волны событий, он, кажется,Дышит и живет лишь для себя одного,Необвиненный, нераненый, пусть он разноситБлаго, которым милостивый закон НебесЕго окружил: и, пока он жив,Пусть он сподвигает неграмотных селянНа добрые дела и неспешные раздумья.— Так пусть идет — и да будет он благословен!И, сколько бы ему ни бродить, пусть он дышитСвежестью долин; пусть его кровьБорется с морозным воздухом и зимними снегами;И пусть вольный ветер, дующий по пустошам,Разметывает седые космы по его морщинистому лицу.

Для большинства из нас это приемлемо, лишь если воспринимать старика не только как человека, но и как процесс. Вордсворт не останавливается на этом, упиваясь парадоксом — старик должен быть открыт Природе вне зависимости от того, будет он сознавать это или нет:

Пусть он будет свободен от горного одиночества;Окружен — слышным, не слышным ли ему —Приятным пением лесных птиц.Немного у него радостей: если его глазаТак долго были обречены глядеть в землю,Что не без усилия наблюдаютЛик солнца на горизонте,Всходящего или садящегося, так пусть хотя бы светСвободно входит в его усталые глазницы,И пусть он садится, где и когда захочет —Под деревьями или на травянистойОбочине, и с птичкамиДелит свою случайную пищу; и, наконец,Как на глазах Природы он жил,Так на глазах Природы пусть умрет!

В этом возвышенном и своеобразном фрагменте совершается переход от «Пусть он будет свободен» к «пусть умрет»; получается, что величайшая свобода — это свобода страдать и умирать под открытым небом. Задумавшись над этим выводом, испытываешь существенное потрясение — пока не воспринимаешь эту метафору, «глаза Природы», во всей ее полноте и мощи. Речь не идет об одном лишь солнце; метафора не может подлежать лишь чувственному восприятию, потому что слух старик утратил, а видит лишь землю под своими ногами. Казалось бы, превозносить волю старика — невозможно, но тем не менее Вордсворт именно это и делает, пусть даже воля эта проявляется только в том, что Нищий сам решает, где и когда ему отдыхать и есть. У раннего Вордсворта все это обдуманно: человеческое достоинство неразрушимо, воля тверда, глаза Природы смотрят на тебя с рождения до смерти. Не рискуя показаться сентиментальным, поэт доходит почти до жестокости в своем стремлении к естественному благочестию, которое граничит со сверхъестественным. Вордсвортову самобытность трудно переоценить: инаковость сознания поэта — вот главный образ этого стихотворения, и именно об этой инаковости я вот уже тридцать три года думаю всякий раз, когда мне на память приходит «Старый камберлендский нищий». В жутковатых стихах о старости Роберта Фроста и Уоллеса Стивенса — у Фроста, например, в «Зимней ночи старика», у Стивенса в «Длинных вялых строчках» — есть кое-что от Вордсвортовой инаковости, но нет всех ее отзвуков.