Западный канон

Можно было бы предположить, что надежда Маргарет — это обмирщенная протестантская надежда, функция протестантской воли. Эта воля держалась на сознании достоинства отдельно взятой человеческой души и связанном с ним праве выносить собственные суждения в духовной сфере, в том числе на вере в существование внутреннего света, который позволяет каждому самостоятельно читать и толковать Библию. Я сомневаюсь, что в высокой литературе когда бы то ни было происходило обмирщение. Называть сочинение значительной литературной силы религиозным или светским — решение политическое, а не эстетическое. Маргарет трагична оттого, что ее губит лучшее в ней: надежда, память, вера, любовь. Ее протестантский дух, как и проявления протестантской воли героинями Джейн Остен, можно относить к сфере религиозного, а можно — к сфере светского, но это решение скажет больше о вас, чем о «Разрушившемся доме» и «Доводах рассудка». То, что по-настоящему существенно в случае Маргарет, — явление того же порядка, что и причина, по которой нас так трогает отношение Вордсворта к Старому камберлендскому нищему и величественное, заветное страдание старого пастуха в «Майкле», стихотворении, названном его именем.

В своей шекспировской по духу пьесе «Жители пограничья» (1795–1796), которую если и можно назвать успехом, то в лучшем случае относительным, Вордсворт, как ни странно, доверил Освальду — Яго этой драмы — несколько исключительных строк, в которых целиком излагается вордсвортовское раннее творческое кредо. В разговоре с героем, отеллоподобной жертвой своего коварства, Освальд преодолевает границы ситуации, пьесы и своего собственного мировоззрения в яковианском порыве, который Шекспир с радостью бы присвоил:

Деянье преходяще — шаг, удар,Движенье мускула — туда, сюда —Готово, и затем мы, растерявшись,Удивлены — как преданы — собою:Страданье постоянно, смутно, темно,Одной природы с вечностью оно.

Шекспир, вероятно, нашел бы, что эти строки больше подходят Макбету, чем Яго, но скрытый в них нигилизм к лицу обоим этим героическим злодеям, а также Эдмунду. Вордсворт не принял бы мою ассоциацию этих строк с его изображениями страдания невинных, но поэтическая сила его раннего творчества имеет мало общего с утешением или поисками смысла в горе. «Разрушившийся дом» — потому такое душераздирающее чтение, что не рассчитано на то, чтобы утешать; сравни кульминацию рассказа о Маргарет:

Тем временем ее бедная лачугаПришла в упадок; ибо не было того, чья рука,Как только начинал покусывать октябрьский морозец,Заделывала каждую щель, и свежею соломойПрокладывал зеленую кровлю. И так она жилаВсю долгую зиму, беспечная и одинокая,Пока этот мороз, оттепель, дождь не попортилиЭтот обездоленный дом; и, когда она спала, ночная сыростьХолодила ей грудь, и в грозовой деньВетер трепал ее обветшавшее платье,Даже когда она сидела у огня. Но все равноОна любила это злосчастное место и ни за что на светеНе ушла бы оттуда; все равно эта дорога,Эта грубая скамья, одна мучительная, дорогая надеждаУкоренились в ее сердце. И тут, мой друг,Она оставалась в болезни; и тут она умерла,Последний человек, обитавший в этих разрушившихся стенах.

Как и Старый камберлендский нищий, Маргарет умирает под взглядом Природы, открытая суровым ветрам. Величие стихотворения сосредоточено в сильной реакции Вордсворта на рассказ Путника о Маргарет:

Старик замолчал: он видел, что я тронут.Безотчетно встав с этой низкой скамьи,Я отвернулся, ослабев, не имея силИ поблагодарить его за рассказ.Я стоял, и, опершись на садовую калитку,Думал о страданиях этой Женщины, и это словноУтешило меня, когда я с братской любовьюБлагословил ее в бессилии скорби.