Западный канон

Бывали дни,Когда я не мог пройти этой дорогой, чтобы она,Та, кто жила в этих стенах, при моем появленииНе приветствовала бы меня, как дочь, и я любил ееКак свое дитя. Ах, сэр, хорошие люди умирают первыми,А те, чьи сердца сухи, как летняя пыль,Живут два века. Множество прохожихРадовались милому личику бедной Маргарет,Когда та давала им освежиться водойИз этого забытого ключа, и каждый, кто приходил,Как будто был желанный гость, и каждый, кто уходил,Как будто ею был любим. Она мертва,Червь на ее щеке, и эта бедная лачуга,Лишенная наряда из цветов,Из роз и шиповника, отдает ветрамХолодную голую стену, заросшуюСорняками и буйным пыреем. Она мертва,И крапива гниет, и гадюки греются на солнцеТам, где мы сидели с нею вдвоем, и она давалаРебенку грудь. Неподкованный жеребчик,Приблудная телка и осел гончараТеперь укрываются за стеной с трубой,Где я смотрел, как горит ее вечерний очаг,Через окно бросая на дорогуСвой веселый свет. Простите меня, сэр,Но я часто задумываюсь, глядя на этот дом,Как на картину, пока мой здравый умНе тонет, уступив глупой скорби.

У Вордсворта хватает величавых, пробирающих до глубины души стихов, но немногие звучат так сурово, как эти:

Ах, сэр, хорошие люди умирают первыми,А те, чьи сердца сухи, как летняя пыль,Живут два века.

Эти строки врезались в память Шелли и стали эпиграфом к его длинному стихотворению «Аластор»[318] — скрыто обернувшись против самого Вордсворта, поэтического отца Шелли. В «Разрушившемся доме» они служат эпитафией Маргарет, безвременно умирающей от своей добродетели, от мощи своей надежды: это лучшая ее черта, она питается ее памятью о добродетели, о том, как они с мужем и детьми жили, пока не случилось несчастье.

Неурожаи, экономика военного времени, нужда, отчаяние гонят мужа Маргарет из дома, и ее неизменная воля к надежде на его возвращение делается страстью, разрушающей ее саму и ее хозяйство. Во всей западной литературе я не встречал такого, как у Вордсворта, осознания того, что апокалиптическая мощь надежды, черпающей силы в благостных воспоминаниях, делается опаснее всякого отчаяния. Возможно, Лир умирает, сокрушенный безумной надеждой на то, что Корделия жива, а не здравым отчаянием, вызванным ее смертью; но Шекспира, кажется, эта неопределенность не смущала. Бедный Мальволио из «Двенадцатой ночи», павший жертвой жестокого розыгрыша, становится персонажем грубого фарса из-за силы своих нелепых надежд, эротических и социальных. Это — несовершенные подобия того, что Вордсворт взялся изобразить в «Разрушившимся доме» и в других своих вещах. Вордсворт сделал свой частный миф о памяти каноническим благодаря пугающему открытию опасностей надежды, которая способна разрушить в нас природное начало. Надежда Маргарет больше ее самой и больше большинства из нас.