Записки Обыкновенной Говорящей Лошади

Но вот дверь на улицу распахивается, и в проеме появляется Дама – может быть, жена знаменитого академика, а может, супруга какого-нибудь важного хмыря из Президиума. Кто знает. Минуту Даму все разглядывают, а она шествует прямиком к окошку, где выдают спецпайки. Иногда ее сопровождает мужик – персональный шофер. И вот тут-то и происходит окончательный оценочный акт. Из окошка выглядывает главная персона этого спецзаведения, крашеная тетка по имени Лия Сергеевна. Окинув беглым взглядом вновь прибывшую, Лия сразу определяет «ху ис ху» и в соответствии с этим либо привстает и улыбается льстивой улыбочкой, либо изображает на своей физиономии кисло-сладкую полуулыбку, а иногда и просто гримасу…

Однако во всех случаях из окошка вылезают большие и малые пакеты, завернутые в оберточную бумагу и перевязанные бечевкой. Вожделенный спецпаек.

Непосвященным вроде меня не дано знать, что находилось в пакетах дам, которых Лия встречала широкой улыбкой, а что в пакетах других дам, не удостоенных этой улыбки. То есть не дано знать самого сокровенного. Ведь от содержимого пайка зависело не только питание академического семейства, но и семейный престиж! А семейный престиж куда выше пайковой колбасы и даже пайковой осетрины горячего копчения!

Впрочем, под конец рабочего дня и я, постоянная посетительница, могла получить от Лии кое-что из спецпайка. Обычно голову или хвост сильно соленой горбуши, выдававшей себя за семгу. Или же урвать зимой два-три свежих (парниковых) огурца. Но сие уже граничило с чудом.

Однако все это великолепие с Лией Сергеевной, хорошими обедами и пирожками продолжалось до 1 января 1993 года.

1 января жизнь моя в корне поменялась.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1 января 1993 года скончался муж, с которым мы прожили полвека.

Когда умирает близкий человек, все остальное кажется не стоящим внимания. Остается одно чувство – чувство вины перед ним. Чувство вины за то, что ты жив, а его уже нет.

Лучше всего об этом сказал Борис Слуцкий после смерти жены Тани, за жизнь которой он боролся больше десяти лет:

А я ничего не видел кругом —слеза горела, не перегорала,поскольку был виноват кругом,и я был жив,а она умирала.

Сколько раз я ни читала эти строчки, я всегда читала их иначе:

Ведь я был жив,а она умирала.

У меня к этому неизбежному и страшному чувству вины перед Д. Е. прибавилось еще совершенно дурацкое чувство стыда за то, что я и похоронить его по-человечески не сумела. В 1993 году гробов нормальных в России для обычных граждан не было. Даже по сравнению с годами советской власти стало куда хуже. Мужа положили в какой-то хлипкий сосновый гробик, кое-как обитый красной материей. На выбор предлагали только нелепые розовые гробы с рюшами. И цветов не было. Во всех странах социалистического лагеря цветы искоренили как класс. Но красные гвоздики люди еще доставали. А мне принесли с Черемушкинского рынка лишь кучку дохлых гортензий цвета ржавчины.

И дальше все было унизительно. Оказалось, что мест на кладбище у Донского крематория, куда мне недалеко ходить, для простых смертных тоже нет. Пришлось дать взятку. Но и за взятку согласились похоронить урну только в «стене». А «стен» возвели немерено.

Но я пишу здесь не о своем горе и не о своих переживаниях, а о «лихих девяностых» и о том, как мы, простые советские люди, сводили концы с концами.

Оглядываясь назад, удивляюсь, что предстоящая жизнь в новой реальности и в новой роли вдовы-пенсионерки не внушала мне опасений. Хотя все складывалось для меня на редкость неудачно.

Я, человек, всегда окруженный людьми, в одночасье оказалась одна как перст. Мой единственный сын и его семья вот уже пятнадцать лет как жили в США. Лишилась я и самых близких подруг и друзей: кто, увы, ушел из жизни, а кто уехал в конце 1980-х, в годы массовой эмиграции.

Ну и конечно, у меня не осталось никаких благ и привилегий мужа, начиная от его высокой зарплаты доктора наук. Сама я никакой зарплаты не имела. А свою, пусть вынужденную, но хлебную работу переводчика художественной литературы к тому времени забросила.

Дело в том, что муж тяжело болел лет десять. И десять лет я не отходила от него ни на шаг. И занималась только нашими совместными делами – книгами о фашизме, а во второй половине 1980-х и частыми поездками в Германию. Ибо в Германии, где муж жил с родителями до пятнадцати лет, он чувствовал себя куда лучше, чем в Москве. Успешно выступал на всякого рода коллоквиумах и конференциях, в университетах и в евангелических общинах. Я тоже старалась выступать, но мне это было в тягость.

Поэтому после кончины мужа я прежде всего оборвала все связи с нашими милыми немецкими друзьями. Перестала отвечать на их письма и звонки.

Надо было перестроить жизнь. Найти себе новое занятие по душе. Сильно забегая вперед, скажу, что занятие я нашла – стала вспоминать. И записывать то, что вспомнила. Но до этого много воды утекло.