Записки путешествующего ветеринара: нескучные истории о диких пациентах

Позднее мы узнали все, что произошло, от начала до конца. Было полнолуние. В полнолуние случаи браконьерства увеличиваются в три раза из-за очень хорошей видимости. Преступников было двое, и все улики указывали на то, что им было хорошо знакомо расположение загонов, внутреннее их устройство, а также сам Саби. Следы вели прямо к вольеру. Они точно знали, к какому животному идут, и где оно находится. Это была работа своих. Я сразу же вспомнил сказанные Джеффом три года назад слова: «В этом заповеднике никому нельзя доверять». Встав у внутреннего окошка для кормления, они приманили Саби с помощью еды, а потом выстрелили ему два раза в голову с прямого расстояния. Однако этими первыми выстрелами они не смогли его убить, и носорог в ужасе бросился бежать. Тогда браконьеры выстрелили еще три раза: первая пуля попала в верхнюю часть шеи, вторая – в спину, а третья – в голову сбоку. Ему удалось проковылять еще метра три, пока он наконец не рухнул замертво.

С тяжелым и унылым чувством шли мы к вольеру, пытаясь мысленно представить картину, которая ждала нас там, чтобы хоть как-то подготовиться к этому зрелищу. Но к подобному невозможно было подготовиться.

Мы зашли в вольер с дальнего от убежища конца. Несколько офицеров полиции и криминалистов все еще стояли вокруг Саби, закрывая его от нас: нам видна была только задняя часть его туловища.

С этого ракурса могло показаться, что это был еще один усыпленный носорог. Перемещаясь по вольеру, можно было различить пятна ярко-красного цвета на его темно-серой коже. Но только когда собравшиеся вокруг Саби люди заметили наше присутствие и повернулись, чтобы поздороваться, нам открылась вся жуткая картина. Передняя часть морды, от глаз до носа, была срезана. На том месте, где были нос и два рога, теперь зияло кровавое месиво из костей и мышечной ткани. Спекшаяся кровь покрывала бока того, что осталось от его морды. Одинокий маркер торчал из раны от пули на боку головы, из которой текла струйка крови. Он отмечал смертельный выстрел. Еще одним чудовищным зрелищем было открытое месиво из костной плоти на месте правой ноги. Позже мы узнали, что из-за увеличившихся случаев торговли поддельными рогами носорогов теперь браконьеры старались заодно отпилить и ногу в качестве доказательства того, что рог был действительно взят у носорога.

Пока до нас медленно доходило все произошедшее, мы словно лишились дара речи. Было во всем этом какое-то жуткое несоответствие: Саби, казалось, мирно лежал, но его увечья говорили о страданиях, что он перенес, а еще о порочности и алчности человеческого рода. Фермеры, Дерик и остальная команда приступили к вскрытию трупа под наблюдением офицеров полиции. К большому облегчению, наша помощь не потребовалась. Мы сели на покрытый сухой пылью пол вольера в нескольких метрах от того места, где тело Саби медленно утрачивало свою великолепную красоту по мере проведения знакомой нам процедуры. Все молчали. И снова каждый погрузился в свои мысли, размышляя и пытаясь как-то свыкнуться со всем этим. Нам, шестерым ветеринарам, приходилось прежде видеть сотни мертвых животных, рассматривать жуткие раны и испытывать отчаянную горечь. Но здесь было другое: намеренная, целенаправленная, злобная и убийственная жестокость, порожденная небывалой человеческой жадностью и вылившаяся на невинное красивое животное.

Мы пытались крепиться, каждый из нас скрывал боль под маской гнева. По крайней мере, так нам казалось, пока мы не услышали пронзительный мяукающий звук. Поначалу мы не понимали, откуда он и что означает. Довольно раздражающий, неприятный звук. Но так как он не замолкал, до нас стало доходить, что это плач встревоженного носорога, о котором упоминала Лиза. Всматриваясь между деревянными стойками, разделяющими два вольера, мы разглядели носорога, стоящего у соседней двери. Он без устали, как заведенный, ходил вдоль изгороди и все время возбужденно скулил. Мы никогда в точности не узнаем, что означали эти крики – эти бессознательные, полные эмоций детские крики. И хотя опасно наделять животных человеческими свойствами, но тогда невозможно было не услышать в этих криках неподдельную искренность и боль – крик растерянности, горя и тревоги. Почему его друг не отвечает? Почему вокруг него суетится так много людей? Почему такой отчетливый запах крови, который он внутренним чутьем осознавал как опасность, как что-то неправильное?

Для нас же этот жалобный и слабый крик, исходивший от такого невероятно большого и сильного существа, стал последней каплей. Словно бы он умолял нас от имени всех носорогов сделать что-то. Я отвернулся, радуясь тому, что мои глаза скрыты солнцезащитными очками. У меня уже больше не было сил сдерживать слезы.