Записки военного переводчика

— Да, все мы со страхом ждем прорыва, нового наступления русских.

Тут Шнитке чуть ли не с видимым удовольствием поправил сам себя:

— Я уже не жду, своего дождался, а они пусть там ждут.

Допрос был уже фактически закончен. Нарыжный кратко сообщил по телефону в штаб корпуса важнейшую часть показаний пленного. Теперь оставалось только дождаться автомашины и отправить Шнитке в разведотдел корпуса, к подполковнику Рытову. А пока что я заканчивал обработку протокола допроса пленного. Нарыжный наносил на карту ставшие теперь известными новые запасные позиции противника.

Пленный сидел уныло, обхватив толстыми пальцами колени и сосредоточенно рассматривал носки своих замысловатых «бурок» — хлипкого подобия валенок, внизу чуть обтянутых кусочками кожи.

Молчание нарушил Нарыжный. Он пытливо посмотрел на пленного, потом отрывисто сказал мне:

— Спроси-ка у него, что он сейчас думает? По-честному только пусть отвечает. А если не хочет, может не говорить.

Шнитке выслушал вопрос. Ответил не сразу. С шумом выдохнул воздух из своих надутых барабаном щек и сказал:

— Скажу я правду. Только ответ длинный будет.

— Ничего, — проговорил Нарыжный, — время у нас пока есть. Вот и послушаем.

И Шнитке начал:

— Сейчас я вспомнил свою компанию. В нашем городке мы много лет подряд собирались вместе: владелец ликерной фабрики, хозяева радиомастерской, продовольственного магазина, прачечной-химчистки и я.

Пить пиво собирались каждую неделю в ресторанчике гостиницы «Белый олень». Ну, разумеется, владелец гостиницы тоже был в нашей компании.

Следовательно, шестеро нас было. Вспоминаю, как мы за Гитлера глотки драли. Ведь фюрер обещал нам, мелким предпринимателям, помощь и защиту от крупных монополий, концернов, снижение налогов, дешевые кредиты.

Вначале казалось, что дела у нас действительно лучше и лучше идут. Когда началась в тридцать девятом году война с Польшей, а потом и на Западе, то товары пошли в Германию потоком, и нам, конечно, немало перепадало. Мы не задумывались, откуда зерно, сало и другое берется. У нас есть, нам хорошо — и это самое главное.

Но «хорошо» продолжалось недолго. Наших сыновей призвали в армию, в сорок первом и до нас добрались: сначала одного призвали, потом другого. Оставшиеся, если и собирались в «Белом олене», то о фюрере и войне старались не говорить. Пили пиво, играли в карты и болтали о пустяках. А думали каждый об одном: «Только бы не меня следующего призвали». Но призвали в конце концов всех. Кого после боев под Москвой, меня — после Сталинграда. Трое из нашей компании уже убиты в России. Теперь вот и я в плену.

А хозяева концернов, кого Гитлер обещал к рукам прибрать, сидят себе в Германии, в тылу, в таких бомбоубежищах, что им никакой налет не страшен. А нас всех — на фронт.

Шнитке со злостью даже кулаком стукнул по своему жирному колену. Потом мотнул головой и добавил:

— Впрочем, что теперь жаловаться. Гитлер нас обманул, но мы и хотели быть обманутыми. Когда богатства Европы текли в Германию, мы радовались, чуть не до потолка прыгали. Сами и виноваты, что теперь война на пороге самой Германии.

Шнитке говорил о том, что особенно подавленное состояние у солдат родом из Восточной Пруссии и Померании. Они высчитывают, сколько километров осталось советским войскам до их мест.

— Наши солдаты, — продолжал пленный, — грабят и мародерствуют в прифронтовых немецких городах и селах.

Когда я перевел слова Шнитке, разведчик Воробьев, который вместе с Кужановым слушал допрос пленного, с омерзением проговорил:

— У нас грабили мирных людей. У себя дома остановиться тоже не могут.

Шнитке испуганно повернулся в сторону Воробьева, попросил:

— Если можно, переведите, что сказал солдат.

Перевел. Шнитке низко опустил голову. А потом чуть слышно сказал:

— Да, страшно это признавать, но русский солдат прав…

Наш разговор был окончен. За окном уже нетерпеливо урчал мотор, прибыла автомашина. Время отправлять пленного в штаб корпуса.

Конечно, мы хорошо понимали, что «сердитые» речи Шнитке против гитлеровцев ни в коем случае нельзя принимать за чистую монету. Ведь его «исповедь» — это был попросту «крик души» мелкого хищника, собственника, обманутого в своих надеждах на наживу, завидующего тем, кто имел кошелек посолиднее.

И тем не менее откровения Шнитке были свидетельством тех глубинных процессов, которые происходили в сознании даже таких вот типичных бюргеров, ранее рьяных приверженцев гитлеровского режима.

…Шел декабрь 1944 года. Канун новых наступлений наших войск. Да, противник был уже не тот, что прежде. Но в то же время имелись неопровержимые сведения, полученные из показаний тех же пленных, добытые путем наблюдения, аэрофотосъемок, разведпоисков. Сведения эти говорили: гитлеровское командование настойчиво совершенствует свои оборонительные позиции на подступах к Германии.

Нужно было тщательно подготовиться к прорыву обороны врага. И эта работа велась в нашей дивизии настойчиво, кропотливо.