Зеленая терапия. Как прополоть сорняки в голове и взрастить свое счастье

Траншейные сады были в своем роде проявлением формулы «перекуем мечи на орала». Канистры с бензином превращались в лейки, а штыки находили свое альтернативное применение в обработке земли. Все ценности, которые знаменуют собою сады, противостоят войне, и в этом историк Кеннет Хелфанд видит их потенциальное антивоенное послание. В своей книге «Непокорные сады» (“Defiant Gardens”) он пишет: «Мир – это не просто отсутствие войны, это самостоятельное позитивное, ассертивное состояние… Сад – это не просто убежище и передышка, но постулирование предлагаемого условия, модель для подражания»[242]. Хелфанд считает, что роль садоводства в военное время может возродить наше восприятие «преобразующей способности сада украшать, утешать и наполнять смыслом». То, что кажется уютным, то, что вселяет надежду, то, что кажется красивым, – все это зависит от обстановки, в которой мы находимся. Возделывание земли в контексте поля битвы резко усиливает мощный смысл сада: когда столь многое не поддается восстановлению, чрезвычайно важно иметь возможность хоть что-то изменить к лучшему В книге «Озеленение Красной зоны» (“Greening the Red Zone”) социоэколог Кит Тидболл описывает, как в зонах конфликтов, а также после стихийных бедствий люди инстинктивно обращаются к природе. «Кажется нелогичным, – пишет он, – что люди в таких ситуациях занимаются элементарным садоводством, посадкой деревьев или другими мероприятиями по озеленению». Тем не менее множество фактов говорит о том, что люди «получают пользу от терапевтического воздействия природы». Этот импульс Тидболл рассматривает как выражение того, что он называет «неотложной биофилией»[243]. Настоятельная необходимость сохранить любовь к природе, а следовательно, любовь к жизни, была важной стратегией выживания для многих солдат, столкнувшихся с ужасами окопной войны. Подобно тому, как Эрос у Фрейда противостоял Танатосу, цветы давали этим людям оружие против страха и отчаяния. Помогло ли это уменьшить долгосрочное воздействие травмы, судить невозможно, поскольку это была совершенно неравная битва. Столкновение с таким количеством смертей и разрушений заставило многих людей выйти за пределы человеческой выносливости.

* * *

Великий английский поэт времен Первой мировой Уилфред Оуэн написал своей матери[244] за несколько месяцев до своего нервного срыва, что, хотя он мог переносить морозную погоду и множество других тягот и неудобств, гораздо труднее было жить с «повсеместным уродством» ландшафта, который был «неестественным, искалеченным, разрушенным». Хуже всего, продолжил он, были «разлагающиеся тела погибших, которые весь день лежат непогребенными перед блиндажами… Вот что подрывает солдатский дух».

Стихотворение Оуэна «Душевнобольные» основано на его собственном опыте, когда в мае 1917 года его отправили в эвакогоспиталь в Гейли. Он чувствовал себя потерянным, испытывал приступы дрожи и начал заикаться. В стихотворении страдающие люди не могут найти утешения в природе, даже в восходе солнца: «Заря открытой раной кровоточит». Мучимый ужасающими кошмарами, временами Оуэн считал себя вырванным из естественного порядка вещей.

В следующем месяце Оуэна перевели в офицерский госпиталь Крейглокхарт под Эдинбургом, где ему поставили диагноз «неврастения». Это было название, которое несколькими десятилетиями ранее Джордж Бирд дал изнуряющему расстройству, мучившему городскую интеллигенцию. Теперь, в результате войны, оно приобрело новое значение. Термин «боевая психическая травма» возбуждал слишком сильные эмоции: он будоражил массовое воображение, и, когда война стала затягиваться, медицинским работникам не рекомендовали его использовать.

Неврастения стала общим диагнозом для травмированных военнослужащих, но ее оттенок нервного недомогания не соответствовал их реальному состоянию. Это были люди, лишенные жизненных сил из-за длительного воздействия стресса и страха, чье душевное спокойствие во многих случаях было необратимо нарушено.