Зеленая терапия. Как прополоть сорняки в голове и взрастить свое счастье

За время весны и лета 1915 года Гиллеспи и его взвод перебрасывали в разные траншеи, но всегда в местах своей дислокации они создавали сад. Однажды он попросил родителей прислать семена настурции и в один из мартовских дней, под покровом ночи, разбросал их вокруг. В начале лета он написал о том, что посеял бархатцы, маки и левкои – семена, которые были присланы другому младшему офицеру.

Сети траншей были вырыты произвольно – через поля, сады и приусадебные участки. Иногда цветы, которые росли там прежде, снова прорастали из стен окопов и росли вниз, свешивая свои цветы. Сады-землянки частично создавались за счет сбора растений из близлежащих заброшенных садов. В начале мая Гиллеспи провел половину дня в разрушенной деревне, где был расквартирован, «собирая растения для наших траншейных садов – желтофиоли, пионы, анютины глазки и многие другие; возможно, довольно жестоко их пересаживать, но их тут росло в изобилии». Некоторые растения не приживались на новых местах, но здесь большое значение имел сам факт их посадки.

Несколько дней спустя, вернувшись в окопы, Гиллеспи написал о том, что «мы надели противогазы и внимательно следили за ветром на случай, если газ пойдет вниз». «Все наши садики цветут, – продолжал он, – ландыши, анютины глазки, незабудки и все старые любимые цветы. Мы регулярно их поливаем». В середине июня взвод Гиллеспи был переведен в траншею в непосредственной близости от немецкой линии фронта, где сила бомбардировок делала садоводство невозможным. Однако несколько недель спустя он вновь оказался в одной из своих старых траншей. Здесь линии немцев в некоторых местах находились всего в трехстах метрах, и с обеих сторон открывался вид на «широкое поле кроваво-красных маков». Сад, который он здесь разбил, тоже процветал: «У нас есть чудесная траншея с лилиями Мадонны. Я не знаю, что заставляет их светиться в полумраке утра или вечера, но именно тогда они предстают в своем лучшем виде, и вот сейчас, когда я пишу эти строки, они тоже сияют». Затем, как раз под конец письма, попросив несколько ленточных мухоловок против мух, он сообщает невеселую новость: «Сегодня, в середине мирного солнечного дня, большой снаряд внезапно упал из ниоткуда в траншею, убив пятерых и ранив четверых».

Есть что-то неизмеримо обескураживающее в этом сопоставлении жизни и смерти – красота лилий среди смертоносной атаки снарядов, – но, возможно, это сбивает с толку только при взгляде извне? Ведь говорят же, что солдаты в окопах мечтали о своих матерях и своих садах – мечты, которые выражали их стремление к безопасности домашнего очага. Цветы дарили знакомые ассоциации, привносили долю здравого смысла в безумие и ужас войны, и в контексте травмирующей экстремальности и отчуждения служили психологическим спасательным кругом.

В сентябре, когда взвод Гиллеспи расквартировали в местной деревне, он отправился на поиски сада, в котором незадолго до своей смерти провел некоторое время его брат Том. Пройдя несколько километров, он нашел шато и обнаружил, что там все еще кто-то живет. Вид на сад с веранды соответствовал изображению на последней карточке, присланной его братом домой. Он поблагодарил владелицу дома за то, что она была «так добра» к Тому, когда он жил у нее в прошлом году. Это было, как писал Гиллеспи, «очаровательное место… В пруду плавали утки и другие водоплавающие птицы, цвели несколько клумб с цветами». Как оказалось, для Гиллеспи это также был последний выход из окопов, поскольку вскоре после этого, в возрасте двадцати шести лет, он был убит, возглавляя атаку в первый день битвы при Лоосе.

В письме, которое Гиллеспи написал своему бывшему директору школы[240] незадолго до смерти, он предложил идею рекультивации земель, которая реализуется в настоящее время в рамках проекта, посвященного столетию Первой мировой войны, под названием «Дорога по Западному фронту». Гиллеспи хотел, чтобы, когда наконец наступит мир, нейтральные полосы были засажены тенистыми и фруктовыми деревьями, формируя паломнический путь от Швейцарии до Ла-Манша. Он считал, что это «может стать самой красивой дорогой в мире» и что, идя по ней, люди могли бы «подумать и лучше понять, что значит война».

Когда война длилась уже третий год, военные начали активнее участвовать в спонтанно начатой огородно-садоводческой деятельности. Огородные участки в тылу появились в таких масштабах, что к 1918 году Западный фронт был полностью обеспечен свежими продуктами. Мотивацией для создания садов-землянок, которые зародились в первую весну войны, было нечто гораздо большее, чем простая потребность в пище; они были попыткой, как выразилась Вита Саквилл-Уэст в своей эпической поэме «Сад», «сохранить и честь, и деликатность»[241]. В них выражалось желание солдат чувствовать себя людьми, стремление оставаться цивилизованными, быть чем-то большим, чем животное в грязной норе или винтик в гигантской военной машине.